Не все знают, что Гретхен по-немецки та же Маргарита и что великая философская трагедия была настольной книгой великого русского писателя БУЛГАКОВА, а уж оперу Гуно на сюжет Гете он слушал, по рассказам знакомых, чуть ли не сорок раз.
« – Простите, может быть, впрочем, вы даже оперы "Фауст" не слыхали?» – как совсем уж конченого, спрашивает Мастер Иванушку Бездомного.
Неудивительно, что и первую свою любовь Тасю автор «Мастера и Маргариты» затащил в театр на любимую оперу. Татьяна Николаевна ЛАППА родилась в Рязани. Отец переезжал с семьей еще несколько раз, пока не возглавил Казенную палату в САРАТОВЕ. Как и в Омске, строительством подходящего для нее здания занимался лично. Саратовцы хорошо знают этот дом – нарядное серо-красное здание профсоюзов на углу Сакко и Ванцетти (с ужасающего вида мемориальной доской Булгакову).
Красивая, веселая, беззаботная Тася любила музыку и театр. У ее подруги отец был содержателем театра Очкина, у них была ложа: «Так я там все оперы пересмотрела…О музыке мы много разговаривали. Михаил все время удивлялся, как много я знаю опер». А встретились они в Киеве в прекрасную летнюю пору – совсем юные, еще гимназисты. Любовь действительно выскочила перед ними и «поразила сразу обоих…как поражает финский нож». И как ни пытались родители выбить ее большими расстояниями и строгими запретами, чувство разгоралось все сильней. Миша даже учебу на медицинском факультете забросил, Татьяна же рвением к учебе не отличалась. Очень боялась мать Булгакова такой жены для сына – богатой, знатной (из столбовых дворян), избалованной «барской» жизнью.
А получилось, что рядом с Булгаковым Тася научилась всему и стала его Ангелом -хранителем: подставив свое худенькое плечико, спасала от смертной болезни и от смертельного порока, уберегла от голодной смерти, сохранив для большой литературы, чтобы отдать через 12 лет другим женщинам – более ярким, более удачливым, прекрасно образованным, да и литературно одаренным… Простушка Гретхен, «свой парень в доску», отступила в тень перед блестящей кавалькадой дам из модных столичных салонов – Белосельских -Белозерских (в ироничном поименовании Ильфа и Петрова – Беломорско- Балтийских), Шиловских и прочих «ских». Они были с писателем в часы его славы и законно претендовали на роль красавицы королевских кровей из еще не написанного романа.
Но… держать ногу очередного страдальца, занюхивая тошноту нашатырем, пока доктор Булгаков ее ампутирует; гонять по городу в поисках морфия для мужа, потихоньку разбавляя его водой, оттаскивая от падения в бездну его, обезумевшего; трое суток не отходить от его постели, когда он метался в тифозном бреду, и врачи уже махнули на него рукой … а потом еще выслушивать его гневные эскапады, почему не погрузила на подводу, не увезла от красных… по три дня ничего не есть в послевоенной Москве, лишь исступленно греть на керосинке чай, и таскать, таскать миски с горячей водой, отогревая его холодеющие руки, чтобы мог он писать свои «Записки на манжетах», «Дьяволиаду», «Белую гвардию»…На такие ежедневные подвиги способны далеко не все женщины: наверняка Гретхен из трагедии Гёте и точно Таська из жизни Булгакова десятых -начала двадцатых годов. Наверное, еще Маргарита. Литературная. Не та, парадная, при шубах и драгоценностях. Ее изумительная биография останется при ней: покинула молодого красавца мужа, сделавшего головокружительную военную карьеру, ушла к неуспешному писателю, после его смерти буквально грудью пропахала ему путь в бессмертие, добившись издания всего-всего, даже его «запретной книги». Да, она заслужила свое законное место рядом – жена гения!
Но могла ли героиня романа через год после смерти Мастера флиртовать с другим, да не с одним? Булгаковская Маргарита определенно нет. В жизни же экзамен на верную и вечную любовь выдерживают единицы. Как Гретхен по имени Тася. Чтобы выжить и получить профсоюзный билет (право на жизнь и работу в стране Советов) после ухода мужа Татьяна Лаппа носила кирпичи на стройке, жила в подвале, перелицовывала расползавшиеся от старости платья. Но никогда ни о чем не просила, как он и учил, просто исчезла из его поля зрения. А потом вовсе уехала. Ее новые мужья не без основания ревновали ее даже к памяти о нем . Молчала Татьяна Николаевна и после смерти Булгакова – он попросил. Пока и до нее не долетела крепкая стая «булгакофилов».
Почему образ именно безответной Гретхен все время приходит на ум ? Очевидно, натолкнула на него постановка спектакля «Таська» в Школе драматического искусства (ШДИ). Хороший драматург Малика Икрамова написала серьезную пьесу на документальной основе о молодости Булгакова и его первой жены, а очень хороший режиссер Глеб Черепанов ее поставил. Не пошел за драматургом, не сделал «слепок» с пьесы, а придумал свою версию, свободную, фантасмагорийную, вполне в духе автора «Собачьего сердца», «Роковых яиц», «М и М».
Можно ж было показывать постепенное взросление и мужание 15-летней саратовской девочки, и это было бы трогательно и, наверное, интересно. Но Черепанов учился у Валерия Фокина – там, где готовят настоящих лицедеев («Щука»), он и «священную корову» вахтанговцев («Принцесса Турандот») поставил в экспериментальной лаборатории совершенно по-иному, пригласив на роль юной капризной принцессу актрису более чем зрелого возраста. А недавно прогремел в Петербурге, мягко говоря… неканонической версией древней «Орестеи». Мы и не ждали от него иного подхода.
Уже на программке спектакля Вадим Дубровин – Михаил, разительно похожий на своего героя, и прелестная Тася – Александра Гладкова, в раздуваемом ветром платье оранжевей мандарина, не идут, не стоят – летят над ступенями спиральной лестницы. Не как Шагал с женой – рядом, заодно, а порознь, кубарем, особенно Таська. В финале над сценой действительно поднимется на стропах главный герой. В царство Света или – Покоя?
Шекспировский зал «Глобус» ШДИ как создан для таких сцен. Пол будет проваливаться и уезжать на ярус вниз, где происходит нечто, похожее на бал сатаны или сборище нэпмановской публики, что почти одно и то же. Ни кремовых штор, ни лампы под зеленым абажуром – синонима булгаковского мира, покоя, дававших ощущение защиты и дома (есть они и в ремарках пьесы)… На подобие лампы накинуто праздничное оранжевое Таськино платье, но уже потускневшее, растянутое-распятое вешалкой. Оно тоже подвижно, шелестит на своем языке. В порталах второго и третьего ярусов – дымы, огни, громкие звуки. Здесь поет голосом гурии пополневшая Гелла (Ольга Надеждина), зазывно обозначая название каждой главки – сценки. Сначала вместе с наряженным паяцем Мефистофелем (Евгений Поляков) они на разных балконах фойе (роскошно-театральная конструкция театра позволяет ) исполнят отрывки из «Демона». Демон, Мефистофель, Воланд – все смешалось в доме на Андреевском спуске. Но герой Полякова пока не «всесильный» сатана «Мастера и Маргариты», уж больно суетлив. Он появляется рядом с героем, когда тот колеблется, склоняется к злу, тьме, а то и вовсе падает в пропасть. Что-то нашептывает, тянет за собой. Герой даже поднимется к нему по узкой лестнице, но это та лестница, что ведет вниз.
Спасает его от гибели, конечно же, Таська (но сначала долго бегает вокруг стола в отчаянии бессилия), в которую он с нетерпением больного запускает чем попало. Его спасение – и крупные черные буквы, которые сыплются на него дождем, складываются в неясные пока слова, обрывки фраз, собираются в разрозненные листки. Мы не видим героя в начале действия: на стуле детская фотография, с которой забавно общается его импульсивная мать (Ольга Малинина). Мать легко возбуждается, бегает «советоваться» с залом, ее с трудом успокаивают симпатичные дочки (Анастасия Привалова и Анна Чепенко) и Сергей Ганин (когда-то звезда саратовского театра АТХ, но уже много лет московский театральный и киноактер). Он здесь отец Александр, священник, потом доктор Воскресенский, отчим Миши. И везде этот блистательно- ироничный актер чрезвычайно серьезен (в роли батюшки подозрительно серьезен, не без тени насмешки).
Белая-белая скатерть с белыми-белыми чашками и белыми-белыми платьями женщин, смиренно склонившихся за шитьем, так не вяжется со всем обликом ворвавшейся к ним ветерком мая мандариново-оранжевой Таськи, смеющейся по любому поводу, с букетиком вызывающих, остро пахнущих цыплячье-желтых мимоз, которые писатель заклеймит в своем «закатном» романе (художник- постановщик Ольга Левенок). Он не дарил эти «отвратительные цветы» ни Белозерским, ни Беломорским. Но «своему парню» можно!
Таська уже ходит в черном, перешитом, заношенном. Постарела-подурнела... Муж пережил еще несколько спиралей смерти: едва живой лежал под куском фольги, пока жена отдавала жадным торговкам, говорящим на арамейском (отсыл к роману, в пьесе они говорят на армянском), языке Иудеи и Галилеи, последние украшения; умирал от голода и холода в Москве. Но собрал падавшие на него большие черные буквы в страницы и главы, поднял разбросанные всюду обрывки записей – написал, издал, проскочил в большую литературу!
От Таськи он уйдет не оглядываясь – расфранченный, в белой рубашке с вишневой бабочкой, в тон красиво заложенному в кармашек платку. Под руку с толстой Геллой. Ничего, что толстовата и малость старовата. Зато она из того круга – окололитературных львиц . Не так ли Фауст со смятением отвернулся от «плодов страстей своих», несчастной Гретхен?
Спектакль дробится на сценки с точно найденными метафорами. А вместе они складываются в две жизни, которые сначала рядом, заодно – едва 12 лет. Целых 12 лет! Со второй и третьей женой он проживет меньше.
Вот сестры чувствительно поют про гроздья душистые, переходя на джазовый ритм, слегка пощипывают виолончель (поклон «киношному Булгакову») . А вот о том же в другой раз , но как разнится это второе исполнение… И режущая нота, внесенная режиссером, когда под блестящей ресторанной крышкой сестра подносит брату крохотный кусочек ветчины в томатном соусе, брат, отшатываясь, вспоминает отрезанные ноги молодых солдат в нескончаемой череде фронтовых операций…
В финале нервный, тонкий актерский рисунок Дубровина проступает и за безликой маской манекена. Тихо шелестит голос умирающего – зовет ту, с которой был счастлив когда-то, еще без оглядки на всесильных тиранов, удачливых писателей и шикарных дам. Тася снова в оранжевом платье, трепещущая, юная, они танцуют последний танец, в пластике contemporary dance, где партнер может быть инициативен и агрессивен. Как говорит исполнительница Александра Гладкова, настоящая любовь означает, что надо «отпустить того, кто тебе дорог и кто будет счастлив без тебя». Наша замечательная Таська, Татьяна Лаппа из Саратова, Булгакова отпустила.
И вправе ли мы судить великих творцов, топкам для вдохновения которых нужны все новые и новые поленья? Кто мы такие? Но теперь мы хотя бы знаем, почему Маргарита в романе все же отчасти похожа на беззаботную девочку-гимназистку что получила от небес великий дар – настоящей любви.
Ирина Крайнова
Фото с сайта театра и открытых источников Интернета