Гумилев прочил ему английскую корону. Эйзенштейн считал чтение его детективов обязательным для будущих режиссеров. Чуковский поражался, как много сочетала в себе его личность. Дарование Гилберта Честертона было действительно многогранно. Но если бы понадобилось описать самое главное, хватило бы и трех слов. Певец здравого смысла. Вот кем был в первую очередь английский поэт, писатель, публицист, философ и христианский деятель.
Текст: Марина Ярдаева, фото предоставлено Н. Золотаревой
Гилберт Кит Честертон родился 29 мая 1874 года в лондонском районе Кенсингтон. Как он сам говорил, в «почтенной, но честной» семье. Отец его, Эдвард Честертон, занимался недвижимостью – фамильным делом, основанным за три поколения до него и обещавшим спокойную и обеспеченную жизнь еще нескольким будущим поколениям. В общем, хорошее воспитание и образование будущего писателя было предопределено. Маленький Гилберт рос в любви и беспечности: шумные игры, развлечения и книги – особенно занимали мальчика хрестоматийные нравоучительные рассказы. Он интересовался театром и обожал маленькую церковь Святого Георгия, в которой был крещен.
Честертон учился в престижной частной школе Святого Павла. Учеником юноша был самым обычным: скучал на уроках, любил выдумать что-нибудь с друзьями, шалил. Впрочем, довольно рано в Честертоне выявилась склонность к рисованию. Окончив учебу, поступил в Школу искусств Слейда при Университетском колледже Лондона, мечтая стать художником-иллюстратором. Однако в колледже велись еще и литературные курсы, заинтересовавшие студента. Свободное же время молодой человек любил проводить в бурных спорах о религии. Довольно быстро он четко определился со своей позицией: он не атеист-либерал, не агностик и не мистик, увлекающийся спиритизмом (хотя в юности экспериментировал с доской для спиритических сеансов). Он – христианин.
С конца 1895 года Честертон сначала стал сотрудничать с издательством Redway, потом перешел в T. Fisher Unwin, где заявил о себе как художественный и литературный критик. В 1901 году начинающий публицист женился на поэтессе Фрэнсис Блогг. Но еще до женитьбы он, благодаря помощи отца, выпустил сборник стихов. Начиная с 1904 года Честертон публикует сборники рассказов и романы, а в 1908-м выходит знаменитый «Человек, который был Четвергом».
Роман, конечно, потрясающий. Сюжет анекдотичен, но невозможно не увидеть параллелей с грустной реальностью. Полицейский внедряется в тайное общество анархистов, планирующих устроить покушение на русского царя и французского президента, но по ходу развития действия все члены кружка оказываются агентами под прикрытием. Это же почти дело Азефа! Роман вышел в том же году, когда его разоблачили, только немного раньше. Кстати, Россией Честертон, конечно, интересовался.
В начале ХХ века в нашу страну вообще многие всматривались с любопытством. Русская революция. Русские сезоны в Париже. Достоевский, Толстой, Чехов, Горький. Мир открывал Россию заново, открывал как чудо. Была, конечно, и мода. Но это у обывателя. Честертон смотрел глубже. Как философ. И видел многое. В Россию писатель не приезжал, но здесь начиная с 1904 года подолгу бывал его друг, английский журналист Морис Бэринг (см.: «Русский мир.ru» №4 за 2023 год, статья «Влюбленный в Россию»), и он, конечно, делился своими впечатлениями о русской жизни. Они были самые положительные: Бэринг был в Россию по-настоящему влюблен. Честертон, как человек склонный к иронии, более сдержан в оценках какой бы то ни было действительности – хоть английской, хоть русской. И все же в нем сформировалось особое отношение к России, во многом весьма комплиментарное. И если он иронизировал, например над Толстым, то любя. А если обличал русских революционеров, то лишь как врагов России, несущих гибель. Ей и миру.
О ДОСТОЕВСКОМ И ТОЛСТОМ
Неудивительно, что «русская тема» проникала в сочинения англичанина. Пусть истории Честертона разворачиваются на лондонских улицах и только изредка мелькнет в них то карикатурный поляк Гоголь «со скорбными глазами русского крепостного», то сумасшедший русский профессор Иванов, вопросы английский писатель поднимает очень русские и разговаривает между строк не с кем-нибудь, а с Достоевским и Толстым.
Особенно хорошо слышен этот разговор в романе «Шар и крест», вышедшем в 1909 году. В нем Честертон размышляет о парадоксальной природе активного безбожия и продолжает мысль Достоевского, прозвучавшую в «Бесах». Мысль о том, что «полный атеизм почтеннее светского равнодушия» и что «совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до совершеннейшей веры». Собственно, так и происходит с героем Честертона – социалистом, редактором газеты «Атеист» Тернбуллом.
С творчеством Достоевского, по мнению исследователя Мюриена Магвайра, Честертон познакомился в 1890-х годах и весьма им проникся, он восхищался и художественной дерзостью русского писателя, и глубиной его философии. Он читал не только произведения русского классика, но и активно интересовался литературой о его творчестве. В частности, он высоко ценил работу Николая Бердяева «Миросозерцание Достоевского». «Я настоятельно советую прочитать эту книгу о Достоевском всем, кто интересуется высотами и глубинами человеческой природы, ибо она содержит парадоксы, которые будут почти парализующими для здравого смысла обычной религии, – писал Честертон в статье «Революционеры и возродители XIX века». – Единственное, что любит этот Русский, – это Свобода. Единственное место, где он ее находит – это... нет, не христианство, но Христос. И ничто его так не заботило по сравнению с этим. Он был одним из двух или трех величайших романистов девятнадцатого века, и он не заботился ни о чем, кроме Христа, который сделал его свободным. Стоит задуматься об этом».
А вот с Толстым англичанин полемизирует, в частности иронизирует над его идеей непротивления злу насилием. Одержимый праведным гневом шотландец Макиэн, защищая честь Девы Марии, вызывает атеиста Тернбулла на дуэль. И если впоследствии он и проникается к своему врагу симпатией, то вовсе не из ложного смирения, а именно оттого, что видит возможность перерождения оппонента. Образ случайно повстречавшегося на пути соперников миротворца, желающего предотвратить дуэль, напротив, абсолютно карикатурен. «Я не признаю насилия, – говорит он, – и, как могу, пытаюсь предотвратить нелепейшее насилие, которое задумали вы. Однако и полиция – насилие, так что я ее не вызову. Это противно моим принципам. Толстой доказал, что насилие лишь порождает насилие, тогда как любовь… она порождает любовь». И что? И ничего. Миротворец, осознав свое бессилие, все-таки вызвал полицию.
Иронизирует Честертон и над толстовскими проповедями трезвости. И не только в романе «Шар и крест», где встречается много пьяных, но, в общем, безобидных, а порой даже и обаятельных персонажей, и не только в гротескном «Перелетном кабаке», повествующем об антиалкогольной кампании в Англии. Есть еще совершенно бесподобный рассказ «Три орудия смерти», он входит в знаменитый цикл об отце Брауне. Расследуется дело об «убийстве» сэра Армстронга. И никто не может понять, кто и почему покусился на эту чистую добродетель: филантропа, любящего отца, честного гражданина, известного трезвенника. И не унылого какого-нибудь трезвенника, а настоящего весельчака. Никто не может понять, а отец Браун замечает, что веселье погибшего было безрадостным и к тому же весьма докучливым, а по поводу отказа «жертвы» от спиртного и вовсе заявляет, что «людям вроде Армстронга порою нужен бокал вина, чтобы стать немного печальней». «Почему ему не давали поплакать, как плакали некогда его предки? – недоумевает священник. – <...> душа стала холодной, как лед, под веселой маской скрывался пустой ум безбожника. Наконец, для того чтобы поддержать свою репутацию весельчака, он снова начал выпивать, хотя бросил это дело давным-давно. Но в подлинном трезвеннике неистребим ужас перед алкоголизмом». Герой сошел с ума и покончил с собой. Каков ответ Толстому!
Русскому классику Честертон посвятил блестящее эссе «Сказки Толстого». В нем писатель проводит черту между художником и проповедником. «Высокое, истинное искусство отличается от ремесленных прописей тем, что у плохой книги есть мораль, а хорошая книга – мораль сама по себе, – размышляет Честертон. – Великое, истинное учение Толстого пропитывает все его книги, хотя сам он, быть может, о нем не знает и даже не согласен с ним. <…> Вот это и учит нас. Когда же мы натыкаемся на неистовые и нелепые нравоучения, когда Толстой призывает нас к неприятной бесполости и недостойной беззубости, когда он разрубает человеческую жизнь на мелкие пороки, презирает мужчин, детей и женщин во имя человечества, ухитряется совместить малодушное чистоплюйство с фанатичным упорством – мы озадаченно спрашиваем, куда же делся Толстой. Мы просто не знаем, как нам быть с беспокойным крохобором, который занял один уголок великого человека. <…> А вся беда в том, что Толстой стремился к ложной простоте, которая, если можно так выразиться, проще, чем нужно. Примириться со сложностью не только добрей, но и смиренней».
О РОССИИ КАК СОЮЗНИЦЕ АНГЛИИ
В 1914 году разразилась мировая война. И Честертон, как гражданин, не может остаться в стороне. Завидным здоровьем писатель не отличался, но он публицист, философ, христианин, его главное оружие – слово. В этот период Честертон готовит целую серию эссе о роли Англии, Франции и, конечно же, их союзницы России в этом историческом событии.
Во-первых, Честертон сразу защищает Россию от всевозможных нападок европейцев, упреков в отсталости и недостаточной демократичности. Он убежден, что Россия вместе с другими мировыми державами борется с варварством Германии. Варварство, по мысли писателя, это не техническая или экономическая неразвитость, это прежде всего понятие из области морали. Немцы далеко продвинулись по части технического прогресса, но вместе с тем они утратили что-то очень важное. «Даже если их города возвышаются над их самолетами, даже если их поезда быстрее их пуль, мы все равно будем называть их варварами. <…> Мы имеем в виду нечто, враждебное цивилизации по своей конструкции. Мы имеем в виду нечто, желающее войны с принципами, которые сделали возможным существование человеческого общества. Естественно, надо быть частично цивилизованным, чтобы уничтожать цивилизацию». А что русские? «Русский пашет старым плугом, он носит густую бороду, он обожает реликвии, его жизнь груба и тяжела, как у подданных Альфреда Великого», но у русского человека, пишет Честертон, есть вера, огромная отвага и чувство справедливости.
Во-вторых, англичанин развенчивает укоренившиеся в Европе мифы о том, что Россия враждебна Западу, как край, перенявший у Азии жестокость и склонность к тирании. «Восточный завоеватель оккупировал и крушил эту страну много лет, – пишет Честертон, – но то же самое можно сказать о Греции, или об Испании, или даже об Австрии. Если Россия пострадала от Востока, то она пострадала во время сопротивления Востоку, <…> Иона мог быть или не быть в ките на протяжении трех дней, но нахождение в ките не сделало его русалкой».
В-третьих, писатель отдает должное последовательности России в своих принципах. А принципы для философа священны. Потому что, если их нет, все погружается в хаос. Собственно, из-за того, что Германия и Австрия позволили себе отказаться от своих договоренностей, и случился мировой пожар. Россия же обязала себя договором защитить сербов и от него не отступилась. «Россия преследует определенные и ясные цели, у нее как минимум есть идеалы, ради которых она готова идти на жертвы и будет защищать слабых», – заключает Честертон.
Англичанин отказывается видеть Россию непонятной и страшной. Он не хочет бояться того, чего все так привыкли бояться. Он разрушает стереотипы. Россия угнетает поляков? Но они куда более угнетены в Пруссии. В России медленно зреют реформы? Но ведь все же зреют. Россией правят бюрократия и ограниченность чиновников? Так русские это и сами знают. Но лучше ли в Пруссии, когда немецкие учреждения считаются достижением народа и народ в это свято верит. «Вождям куда проще идти в мир и навязывать безнадежное рабство всем вокруг, если они уже сумели навязать собственному народу своеобразное иго – иго с надеждой», – пророчески замечает философ.
Быть может, Честертон даже слишком идеализирует Россию, слишком много надежд на нее возлагает. Он ведь понимает, чувствует, что огромная сила России может обернуться против нее самой, что русский народ в своей жажде справедливости может пробудить и темные стихии, а в своей пылкой вере дойти до полного безбожия. Но писатель все же верит, что Россия поборет темные начала и вместе с Европой в очередной раз одержит триумфальную победу в борьбе за великие идеалы человечества.
ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ
Увы, надеждам англичанина не суждено было сбыться: России стало не до мировых свершений, случилась революция. А к ней у Честертона отношение было неоднозначным. Свобода без веры для него немыслима, борьба за такую свободу может привести только к гибели.
В этом смысле показателен рассказ «Желтая птичка», написанный в 1921 году и являющийся своего рода резюме по поводу исторических событий в России. Эта короткая история повествует о русском эмигранте, профессоре-революционере.
Герой бежал из России, но теперь соблазняет идеалами полного освобождения англичан, в частности наивную девушку из обедневшей семьи, в доме которой он нашел убежище. Освобождение русский эмигрант видит, во-первых, в торжестве прогресса. И прогресс этот тем понятнее и милее профессору, чем дальше он от нерукотворной красоты мира, его изначальной гармонии. Фотография лучше, совершеннее живописи, экономические и социальные завоевания важнее духовного развития. И тут, несомненно, опять выглядывает Федор Михайлович с его несчастными героями, абсурдно спорящими о том, что прекраснее: Шекспир или сапоги. Во-вторых, свобода представляется герою полным отсутствием пределов. И в этом он доходит до настоящего безумия. Сначала профессор выпускает из клетки канарейку. На воле птице плохо: лесные пернатые ее не принимают, прогоняют, жить она в дикой природе не умеет. Но если в этом примере еще можно усмотреть казуистику – дескать, чопорный англичанин оправдывает ту самую золотую клетку, в которой не жизнь, а только существование, – то дальше степень сумасшествия революционера достигает пика. Он освобождает из «тюрьмы» аквариума золотых рыбок. Разбивает их пусть и несовершенный, но все же дом. Он не перемещает рыбок в пруд или речку – просто обрекает на гибель. В финале рассказа взрывается бомба.
Впрочем, англичанин понимал и то, что случившееся с Россией было, вероятно, исторически неизбежно. Схватка добра со злом произошла не на земле, не на огромной территории между Балтийским и Охотским морями, а в душах людей. И каждая из сторон заключала в себе равно противоположные начала и каждая, по мысли Честертона, отказалась от такой скучной вещи, как здравый смысл…
Летом 1917 года Морис Бэринг познакомил друга с Николаем Гумилевым, находившимся в Лондоне во время военной разведывательной миссии. Впечатление от этой встречи Честертон описал в «Автобиографии»: «Он был аристократ, помещик, офицер царской гвардии, полностью преданный старому режиму. Но что-то роднило его с любым большевиком, мало того – с каждым встречавшимся мне русским. <…> Коммунистом он не был, утопистом – был, и утопия его была намного безумней коммунизма. Он предложил, чтобы миром правили поэты. <…> кроме того, он был так учтив и великодушен, что предложил мне, тоже поэту, стать полноправным правителем Англии. Италию он отвел д’Аннунцио, Францию – Анатолю Франсу. Я заметил, <…> что правителю нужна какая-то общая идея, идеи же Франса и д’Аннунцио, скорее, – к несчастью патриотов – прямо противоположны. Русский гость отмел такие доводы, поскольку твердо верил, что, если политики – поэты или хотя бы писатели, они не ошибутся и всегда поймут друг друга. Короли, дельцы, плебеи могут вступить в слепой конфликт, но литераторы не ссорятся». Этот увлекательный разговор не прервался даже из-за воздушной тревоги, но от предложения принять английскую корону англичанин все же деликатно отказался.
И РОССИЯ О ЧЕСТЕРТОНЕ
Интересно, однако, не только то, как Честертон относился к нашей стране, любопытно, как относилась к Честертону Россия. Отношение это было очень разным. Официальная Россия не спешила его принимать. И даже от знакомства уклонялась. Честертон писал, что в Россию так и не смогла попасть его «Ортодоксия» – книга, которую многие сегодня считают одной из лучших апологий христианства. Она была забракована только из-за названия. «Какой-то царский цензор уничтожил книгу, не читая. Он решил, что она – о православии, а отсюда вывел, что она православие ругает», – объяснял автор.
«Человек, который был Четвергом» тоже не был опубликован в России сразу после выхода книги на родине – видимо, во избежание ненужных параллелей. Роман издали у нас только в 1914 году. И Честертона сразу полюбили. За юмор, за то, что о серьезном он говорил с улыбкой, за богатое воображение и увлекательнейшие сюжеты, за стиль. И с этим ничего нельзя было поделать. Даже в первые годы советской власти христианин и консерватор Честертон влиял на нашу культуру. В 1923 году спектакль по роману «Человек, который был Четвергом» поставил Александр Таиров. Зачитывался книгами англичанина Эйзенштейн. Более того, Сергей Михайлович включил чтение детективов зарубежного писателя в программу обучения студентов в мастерской Первого рабочего театра Пролеткульта. Поскольку считал, что этот жанр максимально наглядно передает принципы построения увлекательного сюжета. У Чуковского Честертон вызывал противоречивые чувства. В 1922 году в дневнике он назвал англичанина «пустым местом», но настолько талантливо задрапированным, что нельзя не любоваться. В 1924-м Корней Иванович перевел роман Честертона «Жив человек» и написал к нему предисловие – кстати, весьма неоднозначное. В нем он восхищается эрудицией и диалектическим умом Честертона, его юмором, ошеломительной эксцентричностью сюжетов и в то же время упрекает его в банальности!
В 1930-е годы, когда усилились гонения на церковь, книги Гилберта Честертона издавать в Советском государстве было уже невозможно. Ему отказали в праве голоса в СССР вплоть до 1970-х. Однако хотя печатать его и перестали, читать продолжали. По мнению исследователя Льва Писарева, Честертон повлиял, например, на прозу Михаила Булгакова: филолог видит интертекстуальные связи между романами «Мастер и Маргарита» и «Шар и крест».
Любила английского писателя и покинувшая Россию Марина Цветаева. Произведения Честертона она обсуждала в переписке с Горьким в 1927 году. Последний считал, что в создателе детективов много пошлости, а Марина Ивановна отвечала, что она очень любит «Человека, который был Четвергом». Образы из этого романа она нередко использовала в качестве сравнений. В письме Пастернаку она сравнивает лицо музыканта Петра Сувчинского с лицом Воскресенья из романа Честертона. С ним же в эссе «Эпос и лирика современной России» Марина Ивановна в 1932 году сравнивала физику стихов Маяковского: «У Маяковского тоже есть детали, весь на деталях, но каждая деталь с рояль. (По временам физика стихов Маяковского мне напоминает лицо Воскресенья из «Человека, который был Четвергом» – слишком большое, чтобы его можно было мыслить.)» А по мнению Льва Писарева, еще раньше Честертон проник в лирику Цветаевой, не исключено, что именно с англичанином она ведет разговор о вере в цикле «Бог».
А уж с каким вниманием, с какой благодарностью берегла книги Честертона во времена, когда многое было запрещено, русская интеллигенция, оставшаяся в Советском Союзе! Да, многие хватались за него лишь потому, что он был запрещен, потому что не писал про заводы. Но другие, по словам переводчицы Натальи Трауберг, ценили английского классика за ту надежду, которую он дарил. «Честертон был для нас противоядием <...> – вспоминала она. – Прежде всего, конечно, его апология радости противостояла неизжитому горю. Такое редкое в нашем веке соединение дома и свободы, центростремительного и центробежного, эсхатологической легкости и космической обстоятельности учило нас не кинуться ни «влево» (что было бы вполне естественным), ни «вправо», за пределы христианства».
Впрочем, удивительно ли столь обширное влияние Честертона на культуру, на понимание религии и, главное, на сохранение веры в безбожном XX веке? Он оставил огромное наследие: около 80 книг, 200 рассказов и 4000 эссе. Он был талантливым полемистом, ярким поэтом, убедительным проповедником и очень серьезным, хоть и неизменно улыбающимся, мыслителем. Гилберт Кит Честертон прожил хорошую жизнь и – никогда не думала, что можно так написать, – счастливо умер в 1936 году. Он действительно, как и подобает истинно верующему человеку, ушел спокойно и даже радостно, в собственном доме в Беконсфилде, в окружении родных.