Есть такие моменты в работе, когда ты понимаешь: дальше будет не «разбор», не «сессия», не «работа с запросом». Дальше будет что-то живое. И если честно — не всегда удобное.
Она сидела напротив и говорила спокойно. Без надрыва. Без желания произвести впечатление. Говорила так, как говорят люди, которые ещё не решили, можно ли этому вообще верить.
Про свет.
Про то, что иногда она смотрит на человека — и вдруг видит больше, чем тело, голос и привычные эмоции. Не специально. Не потому что «хочет». Оно само.
Я сразу это слышу. Не по словам — по тому, как человек их произносит. Там нет восторга. Там нет «смотрите, что со мной происходит». Там есть осторожность. И почти извинение.
Она говорит:
— Сначала это было похоже на случайность. Ну, знаете… усталость. Когда долго смотришь на человека, и будто что-то мерещится.
Я киваю. Потому что именно так это и начинается у большинства.
Сначала — «показалось». Потом — «наверное, придумала». Потом — «лучше никому не говорить».
А потом она называет дату. 4 ноября 2023 года. Произносит её без пафоса. Но в этой дате — вес. Как в дате аварии. Или смерти. Или рождения. Та точка, после которой «до» и «после» уже не перепутаешь.
— В этот день, — говорит она, — я вдруг поняла, что это не случайность.
И дальше идут образы. Не эзотерические термины. Не красивые слова. А именно образы — такие, которые не выбирают.
— Раньше был просто цвет. А теперь… будто всё разложено по полочкам. Как пшеница. Или вот девочка… под голубой простынёй.
Я переспрашиваю:
— Простыня?
— Да. Не небо. Не голубой цвет. Именно простыня. Как будто она чем-то накрыта.
И вот здесь я уже точно знаю, что это не фантазия. Потому что такие детали не придумывают, чтобы «казаться». Голубая простыня — это не про красоту. Это про ограничение. Про «меня не видно». Про «я тут посижу тихо».
Она работает массажистом двенадцать лет. Хорошо работает. Люди идут. Тело у людей после неё оживает. И чем дальше, тем сильнее она чувствует: можно глубже. Можно шире. Можно иначе. Но как только внутри появляется мысль: а сказать об этом вслух? — всё.
Будто стоп-кран.
Она смеётся — неловко, как смеются, когда про себя что-то неприятное вслух говорят:
— Я как страус. Только не в песке. В асфальте.
И вот тут я уже не иду дальше. Я останавливаю.
— Подожди. А запрос у тебя какой?
Она начинает привычное:
— Ну… как выйти из стеснения. Как проявиться. Как начать говорить…
И я перебиваю:
— А надо?
Она замирает. Смотрит в сторону.
— Не знаю.
Вот это «не знаю» — всегда ключевое. Потому что человек в этот момент ещё честен. Он ещё не придумал правильный ответ. Мы начинаем копать не туда, куда удобно, а туда, где неприятно.
— Что будет страшного, если ты расскажешь людям?
Ответ прилетает сразу. Без паузы.
— Осуждение.
— Осуждение за что?
И тут она говорит очень тихо:
— За то, что я не такая, как все.
Вот здесь обычно всё и вскрывается. Потому что «не такая, как все» — это не факт. Это приговор. Это то, что когда-то уже было опасно.
Я говорю ей то, что говорю многим — и каждый раз вижу, как это попадает в цель: иногда мы молчим не потому, что не умеем говорить. А потому что кто-то до нас уже говорил — и за это поплатился.
Иногда это личный опыт.
Иногда — родовой.
Иногда — просто память тела, которое знает: «лучше не высовываться».
И вместо того чтобы уговаривать себя быть смелее, я предлагаю сделать вещь, от которой у многих внутри поднимается сопротивление: дать место тому, что мы привыкли прятать. Я прошу её произносить. Медленно. Не красиво. Не «правильно».
Про белых ворон.
Про безумных.
Про тех, кого называли ведьмами, странными, опасными.
Про тех, кто пострадал от своей силы.
И происходит странное: ей не становится хуже. Ей становится легче. Как будто напряжение, которое держалось годами, вдруг перестаёт быть обязательным. Потом появляется образ ворона. Не как тьмы — я сразу это чувствую. А как зрелости. Той самой силы, которая не оправдывается.
Я говорю ей:
— Купи фигурку ворона. Поставь в кабинет. Когда будет важно — возьми его в силу.
И дальше — мой любимый момент.
Я прошу представить невозможное: что она выходит из студии — и её знают. Все. Как целителя.
Обычно здесь люди сжимаются.
А она — смеётся.
— Я бы всех обнимала, — говорит. — Мне бы хотелось, чтобы человеку стало хорошо.
Вот и всё.
Вот где правда.
Страха нет в будущем.
Страх сидит в старой памяти.
И когда эта память начинает отпускать, остаётся не «дар», не «способность», не «роль». Остаётся человек, который наконец перестаёт прятаться.
Если ты сейчас читаешь это и узнаёшь себя —
если внутри есть что-то, что давно просится наружу,
если ты тоже иногда чувствуешь больше, чем разрешаешь себе признать,
если хочется выйти — и одновременно спрятаться…
Посмотри этот разбор целиком.
Он не удобный. Не гладкий. Но честный.
Иногда именно такие разговоры возвращают нам право быть собой.
👉 Видео на YouTube: https://youtu.be/Hv5znwEE95U
👉 Видео во ВКонтакте: https://vkvideo.ru/video-218198197_456239494