Юра никогда не считал себя человеком, способным на большую ложь. Мелкие утаивания — да, конечно: сколько выпил в пятницу, почему задержался на работе, сколько стоила новая куртка. Но настоящая, тяжёлая, меняющая траекторию жизни ложь — это было не про него. По крайней мере, он так думал до того субботнего утра в середине мая.
Маша уехала к родителям в Воронеж на десять дней. Мать слегла с давлением, отец звонил каждый вечер и говорил одним и тем же тоном: «Приезжай, доченька, хоть ненадолго». Маша собралась за четыре часа, поцеловала Юру в щёку у лифта и сказала:
— Не скучай слишком сильно. И не устраивай мальчишник с голыми танцовщицами, я всё равно узнаю.
Юра засмеялся. Он всегда смеялся, когда она шутила таким голосом — наполовину всерьёз, наполовину проверяя.
В первый вечер он действительно сидел дома и смотрел футбол. На второй — встретился с Сашкой, школьным другом, который как раз приехал из Питера «на пару дел». На третий они решили, что сидеть в четырёх стенах глупо, и пошли в парк. Обычный городской парк имени какого-то забытого революционера: липовые аллеи, пруд с утками, детская площадка, летнее кафе с пластиковыми стульями и запахом шашлыка из соседнего ларька.
Они взяли по бутылке пива и уселись на скамейку у воды. Сашка рассказывал про свою новую девушку, которая «слишком умная для него», и про то, как он чуть не купил биткоин на пике. Юра слушал вполуха, глядя на воду. В какой-то момент он заметил, что на соседней скамейке сидит женщина.
Ей было, наверное, тридцать пять — тридцать семь. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, на носу солнцезащитные очки, сдвинутые наверх, как ободок. На коленях лежала раскрытая книга, но она не читала — просто смотрела на воду так же, как Юра. Когда их взгляды встретились, она не отвела глаза сразу. Улыбнулась уголком губ — не кокетливо, а скорее устало, как будто они оба знали одну и ту же шутку, но забыли, в чём она.
Сашка ушёл через час — ему позвонила та самая «слишком умная» и сказала, что приехала раньше. Юра остался. Он сказал себе, что просто досидит пока не закончится пиво. Потом — что просто подышит воздухом. А потом женщина встала, закрыла книгу и медленно пошла по дорожке в сторону старой ротонды.
Он пошёл следом.
Не потому что хотел чего-то конкретного. Просто ноги сами понесли. Как будто кто-то другой управлял ими.
Она остановилась у ротонды, облокотилась на перила и стала смотреть на закатное солнце, пробивающееся сквозь листву. Юра подошёл и встал рядом, на расстоянии двух метров. Молчал секунд десять, потом сказал первое, что пришло в голову:
— У вас тоже такое чувство, что лето уже заканчивается, хотя только началось?
Она повернула голову.
— У меня чувство, что всё уже закончилось, — ответила она тихо. — А лето просто притворяется.
Её звали Лиза. Так она представилась через пять минут разговора. Не Елизавета, именно Лиза. Работала бухгалтером в небольшой фирме, которая делала сайты для застройщиков. Муж — военный, сейчас где-то на Севере, контракт продлили ещё на год. Дочь — девять лет, живёт с бабушкой в Подмосковье, потому что «там ей лучше учиться и дышать». Сама Лиза снимала однушку в десяти минутах от парка.
Они проговорили почти до темноты. Оказалось, что оба в детстве любили одну и ту же книжку про капитана Блада. Оба ненавидели запах мятной жвачки. Оба втайне считали, что лучшая музыка — это саундтреки к старым советским фильмам, которые никто уже не смотрит.
Когда стемнело, Лиза сказала:
— Мне пора. Завтра рано вставать.
Юра кивнул. Потом вдруг спросил:
— А вы сюда ещё придёте?
Она посмотрела на него долго, очень долго.
— Если ты тоже придёшь, — ответила она.
На следующий день он пришёл. И она пришла.
Они просто гуляли. Иногда сидели на одной скамейке, иногда ходили по кругу вокруг пруда. Говорили обо всём и ни о чём. О том, как нелепо выглядят взрослые люди, когда пытаются быть счастливыми по расписанию. О том, как страшно просыпаться в сорок и понимать, что всё самое важное уже случилось, а ты этого даже не заметил.
На пятый день Лиза сказала:
— Знаешь, я ведь замужем. И ты, кажется, тоже.
— Да, — ответил Юра. — Я ведь не предлагал ничего другого.
— А я не просила, — она улыбнулась, но глаза остались серьёзными. — Просто… мне нравится, что рядом есть человек, который смотрит на меня и не ждёт, что я сейчас начну его кормить, утешать или объяснять, почему я устала.
Юра промолчал. Ему вдруг стало стыдно — не за то, что он здесь, а за то, что никогда не говорил Маше ничего похожего.
Они продолжали встречаться каждый вечер. Иногда брали кофе в том самом кафе с пластиковыми стульями. Иногда просто стояли и молчали. Один раз Лиза принесла старый плеер и наушники — послушали вместе саундтрек к «Семнадцати мгновениям». Когда заиграла «Мгновения», у Юры защипало в глазах. Он не плакал — просто стало больно дышать.
Маша звонила каждый вечер. Рассказывала, как мама уже встаёт, как папа опять пытается чинить старый «Запорожец», как соседская собака родила шестерых щенков. Юра слушал, кивал в трубку, говорил «угу» и «хорошо». А потом шёл в парк.
На девятый день Лиза сказала:
— Послезавтра она возвращается?
— Да.
— Тогда это последний раз.
Юра кивнул. Ему хотелось закричать, что это несправедливо, что десять дней — это слишком мало, что он не готов возвращаться в прежнюю жизнь. Но он промолчал. Просто взял её за руку — впервые за всё время. Пальцы Лизы были холодные.
Они сидели до полуночи. Когда парк закрывали, охранник прошёл мимо и буркнул: «Закрываемся». Лиза встала первой.
— Я не буду прощаться, — сказала она. — Прощания — это для тех, кто собирается вернуться.
Юра смотрел, как она уходит по тёмной аллее. Фонари горели через один, и её силуэт то пропадал, то появлялся снова. Когда она совсем исчезла, он сел обратно на скамейку и просидел там ещё час. Осталась только тяжесть в груди — не драматическая, не кинематографическая, а самая обычная, бытовая тяжесть, как будто проглотил слишком большой кусок хлеба и теперь не можешь нормально дышать.
Маша вернулась утром. Загорелая, весёлая, с сумкой, набитой домашними заготовками. Обняла Юру так крепко, что он чуть не задохнулся.
— Как ты тут без меня? — спросила она смеясь.
— Нормально, — ответил он. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.
Вечером они ужинали. Маша рассказывала про щенков, про то, как мама заставила её надеть старый сарафан и сфотографироваться «на память», про то, как отец опять поругался с соседом из-за забора. Юра улыбался, кивал, подливал ей вина.
А потом она вдруг спросила:
— Ты чего такой тихий?
Он посмотрел на неё — долго, внимательно. Увидел мелкие морщинки у глаз, которые появились за последние два года. Увидел, как она нервно крутит кольцо на пальце. Увидел, что она красивая. И что он её любит. И что это ничего уже не меняет.
— Просто устал, — сказал он. — Много работал.
Маша кивнула. Поверила.
Прошёл месяц. Потом два. Юра больше не ходил в тот парк. Даже когда проезжал мимо на машине — сворачивал в другой переулок. Он не искал Лизу в соцсетях, не спрашивал у общих знакомых (хотя такие наверняка были). Он просто закрыл ту дверь. Не резко, не театрально — просто повернул ключ и вышел.
Но иногда, очень редко, когда Маша засыпала раньше него, он выходил на балкон и смотрел в сторону парка. Там ничего не было видно — только одни деревья. И всё-таки он смотрел.
А однажды, уже в октябре, он увидел в ленте ВК фотографию. Маленькая заметка: «В парке имени Нахимова неизвестная женщина оставила на скамейке записку и ушла в неизвестном направлении. Записка была адресована человеку по имени Юрий».
Он не поехал туда. Не стал звонить в полицию. Просто закрыл телефон и долго стоял посреди кухни, держа кружку с остывшим чаем.
Маша вошла, сонная, в его старой футболке.
— Ты чего не спишь?
— Думаю, — сказал он.
— О чём?
Юра посмотрел на неё. Посмотрел очень внимательно.
— О том, — ответил он наконец, — что некоторые вещи лучше не начинать. Потому что потом их уже не остановить.
Маша ничего не поняла. Подошла, обняла его сзади.
— Иди спать, философ.
Он пошёл.
Но той ночью ему снился парк. И ротонда. И женщина, которая не прощается. И собственный голос, который спрашивает: «А если бы я тогда не пошёл следом?»
А потом он проснулся. Маша спала рядом, тихо дыша ему в плечо. За окном шёл дождь.
Юра лежал и слушал, как капли стучат по подоконнику.
И впервые за много месяцев почувствовал, что дышать стало чуть легче.