Неожиданная находка
Во второй половине XX века корпус текстов Осипа Мандельштама пополнился стихотворением, существование которого долгое время было известно лишь по косвенным свидетельствам. Глеб Морев в своей книге «Осип Мандельштам. Фрагменты литературной биографии (1920—1930-е годы)» пишет, что впервые о стихах, «где он хвалит Сталина», стало известно из воспоминаний Анны Ахматовой, опубликованных в Нью-Йорке в 1965 году.
В 1967 году американский славист Кларенс Браун посвятил специальную статью в The Slavic Review вопросу существования стихотворения, впервые назвав его «одой» и поместив в контекст воронежских стихов 1937 года. Как показывает Глеб Морев, источником сведений для Брауна стали разговоры с супругой поэта, Надеждой Мандельштам, и еще не опубликованная тогда рукопись ее «Воспоминаний», что определило интерпретационную рамку исследования.
Ситуация изменилась в декабре 1975 года, когда The Slavic Review опубликовал полный текст «Оды Сталину», написанной, по принятой датировке, в начале 1937 года. Публикация была анонимной и не содержала указания на источник текста — обстоятельство нетипичное для академической практики и, как подчеркивает Морев, симптоматичное для истории рецепции наследия Мандельштама. Вскоре тот же текст, в более полном виде, появился в шведском ежегоднике Scando-Slavica в статье Бенгта Янгфельдта Osip Mandel’stam’s Ode to Stalin.
По реконструкции Морева, путь текста включал несколько посредников: от поэта и балетного критика Геннадия Шмакова (вероятно, получившего его от литературоведа и писательницы Лидии Гинзбург) — к Уильяму Тодду, затем к американским публикаторам Роберту Хьюзу и Джону Мальмстаду. Янгфельдт, по-видимому, получил текст от писателя Николая Харджиева, у которого был доступ к архиву поэта. Отказ от указания источников был связан, по мнению Морева, в первую очередь с тем, что публикации не были согласованы с Надеждой Мандельштам, которая воздерживалась от обнародования стихотворения.
Позиции участников этой истории существенно расходились. Харджиев, обозначенный Янгфельдтом как «близкий друг Мандельштамов того времени», утверждал, что поэт не стеснялся «Оды» и читал ее знакомым после возвращения из воронежской ссылки. Эта версия противоречила нарративу, закрепленному в «Воспоминаниях» супруги поэта, где подчеркивалась вынужденность и последующий отказ поэта от текста, вплоть до просьбы уничтожить рукопись.
Широкодоступным полный текст «Оды» стал лишь в 1981 году, когда он был опубликован с разрешения вдовы поэта в дополнительном томе зарубежного собрания сочинений по авторизованной машинописи из ее архива. Публикация вызвала критику: советский и французский филолог Ефим Эткинд в рецензии ставил вопрос о допустимости «академической полноты» ценой репутационных потерь поэта, фактически повторяя риторические сомнения, высказанные Брауном еще в 1967 году. Глеб Морев пишет, что история «Оды», зафиксированная документально, стала одним из первых случаев, когда тексты Мандельштама оказались предметом публичного и институционального конфликта интерпретаций.
«Фигурять Мандельштамом»
Чтобы понять, как вообще могла появиться «Ода Сталину», исследователь Глеб Морев рассматривает контекст, в котором жил и творил Мандельштам, а также другие советские поэты и писатели. Радикальная перестройка литературного быта после Октября напрямую затронула материальные основания писательского труда. Государственная монополия на печать и цензура лишили литератора привычного гонорарного рынка, а НЭП лишь временно ослабил давление, не меняя при этом принципа зависимости от государства.
Морев цитирует Льва Троцкого, который фиксировал крушение «режима, основанного на буржуазной собственности». Вместе с этим режимом рухнула и прежняя модель литературы. В 1927 году филолог и текстолог Борис Эйхенбаум сформулировал сдвиг ключевого вопроса: вместо «как писать» — «как быть писателем». Эта формула описывала ситуацию большинства литераторов СССР 1920-х годов, вынужденных искать заработок вне собственно авторского письма — в чиновничьей службе, журналистике, редактуре и прежде всего в переводах.
Материальное положение Осипа Мандельштама в этом контексте было типичным и одновременно предельно заостренным. Как следует из письма Надежды Мандельштам Вячеславу Молотову в декабре 1930 года (цитату приводит Морев), поэт «не может прокормиться чисто литературным трудом — своими стихами и прозой». Малый объем написанного делал гонорары случайными. Полное собрание сочинений, «плод двадцатилетней работы», принесло автору, по подсчетам издательской бухгалтерии, около 1500 рублей.
Основным и относительно стабильным источником дохода были переводы. Надежда Мандельштам называла их «более ядовитой профессией для писателя», подчеркивая, что издательства рассматривали перевод как «нечто вроде собезного пособия для безработных интеллигентов», а периоды безработицы были хроническими.
Документами самого поэта Глеб Морев подтверждает эту экономическую зависимость. В письме отцу в ноябре 1923 года Мандельштам писал:
Работаю для денег. Кризис тяжелый. Гораздо хуже, чем в прошлом году. Но я уже выровнялся. Опять пошли переводы, статьи и пр. «Литература» мне омерзительна.
Переводы, внутреннее рецензирование и газетно-журнальные статьи составляли основной доход Мандельштама на протяжении 1920-х годов, тогда как крупные гонорары за оригинальные книги были редкими и разовыми. Поэт был включен в издательские сети, пользовался поддержкой заместителя наркома Наркомзема СССР Федора Конара, книговеда Мирона Вольфсона, писателя и поэта Владимира Нарбута, сотрудничал с поэтом и переводчиком Бенедиктом Лившицем в ленинградской «фабрике переводов», которую так назвал поэт и писатель Михаил Кузмин.
К концу десятилетия такая модель существования оказалась разрушена. Кампания 1929 года против писателей Бориса Пильняка и Евгения Замятина и «дело о переводах» привели к фактическому «огосударствлению» литературы. После скандала 1928 года вокруг «Тиля Уленшпигеля», когда редакторскую работу Мандельштама над чужим переводом по ошибке обозначили как его собственный, переводная поденщина перестала быть для Мандельштама возможным источником дохода, а газетная работа воспринималась им как сомнительная альтернатива. При этом он принципиально отвергал «существование на культурную ренту» и отказался от идеи персональной пенсии:
«Не хочу „фигурять Мандельштамом”. Не смею! Не должен!» — писал он жене в марте 1930 года.
В этих условиях, по словам Морева, единственным способом материального выживания стало прямое обращение к государственному патронажу — через санаторное лечение, командировки и хлопоты о «спокойной академической работе». Кульминацией и стало письмо Надежды Мандельштам Молотову с формулой, резюмирующей экономическое положение поэта:
В сущности, речь идет о праве Мандельштама на жизнь.
«Неходовой» автор
«Оде Сталину» предшествовали другие, совсем некомплиментарные стихи о вожде. Контекст появления антисталинских стихов Осипа Мандельштама напрямую связан с его возвращением к активной литературной жизни после закавказской поездки и санаторного лечения. Глеб Морев пишет:
Катастрофа 1934 года (арест Мандельштама в ночь на 17 мая), вызванная написанием в ноябре 1933-го антисталинской инвективы, была подготовлена событиями 1931–1933 годов и той эволюцией, которую пережил поэт за этот период.
Вернувшись в Москву в 1931 году, Мандельштамы оказались в ситуации парадоксального государственного патронажа: прикрепление к вциковскому спецснабжению соседствовало с отсутствием постоянного жилья и работы. Надежда Мандельштам вспоминала «голодную Москву», раскулачивание и пятилетки, а также эпизод с начальником Центрального отдела подготовки кадров НКПС Артемием Халатовым, который, обнаружив, что поэт «даже и не слышал о пайках», добился для него писательского пайка. Этот быт сочетал элементы номенклатурной включенности и фактической неустроенности.
Принципиальным было решение Мандельштама отказаться от прежней модели существования благодаря переводной поденщине и вернуться к стихам, ориентированным на публикацию. В письме брату летом 1932 года он констатировал:
Я, конечно, не стал ходовым автором, пишу очень мало и медленно, и 90% не печатается даже в самых благоприятных условиях.
Тем не менее поэт сознательно передавал новые стихи в журналы «Новый мир» и «Ленинград», включая тексты, которые позднейшая традиция назовет «отщепенскими», но которые, по словам Морева, самим автором рассматривались как часть легального литературного процесса. Писатель и журналист Виктор Серж вспоминал, что после чтения «Путешествия в Армению» в феврале 1933 года Мандельштам спрашивал слушателей, верят ли они в возможность печати этого текста. Из пятидесяти пяти стихотворений «Новых стихов» при жизни Мандельштама было опубликовано одиннадцать.
Решающим фактором стала весна — лето 1933 года. Поездка в Крым в апреле — июне, по наблюдению Морева, изменила «настроенческий баланс» поэта: увиденные последствия голода на Украине легли в основу стихотворения «Холодная весна. Бесхлебный робкий Крым…», где, согласно протоколу допроса, отражено его «восприятие <…> процесса <…> ликвидации кулачества как класса». Свидетельства современников подтверждают травматичность этих впечатлений: актриса Галина Кравченко передавала рассказ драматурга Александра Курса о «горах трупов» на украинской станции осенью 1933 года.
В июле того же года агент ОГПУ фиксировал, что настроение Мандельштама «резко окрасилось в антисоветские тона», связывая это с картинами голода и литературными неудачами, и приводил его высказывания об отсутствии в СССР литературы как общественного института. В этой совокупности обстоятельств — социального опыта, неудач с публикацией и прямого столкновения с последствиями политики начала 1930-х — и сформировалась ситуация, в которой в ноябре 1933 года появилась антисталинская инвектива.
О «кремлевском горце»
Глеб Морев подчеркивает, что при всей дистанции Мандельштама от «реваншистских» настроений крестьянских поэтов их «ужас перед бесчеловечной политикой коллективизации он, как показывают «крымские» стихи лета 1933 года, несомненно, разделял». Эти впечатления совпадают с зафиксированным весной 1933 года агентурным отчетом ОГПУ, где поэт говорил, что «кровь льется ведрами».
Тематически будущая антисталинская инвектива опиралась на давний для Мандельштама мотив «враждебной человеку социальной архитектуры» и «казнелюбивых владык», впервые сформулированный еще в статье «Гуманизм и современность» (1922) и развитый в армянском цикле. Как показывает Морев, к Сталину эта ориентально окрашенная тема прикладывалась постепенно: сначала в устных высказываниях, зафиксированных литературоведом Эммой Герштейн (образ «десятника, который заставлял в Египте работать евреев»), а окончательно — к 1933 году, по мере знакомства поэта с тем, что литературный критик Леопольд Авербах называл «азиатскими методами И.В. Сталина». В ноябре 1933 года эта линия проявилась в стихотворении о «кремлевском горце», которое сам автор мыслил не как литературный эксперимент, а как прямое политическое действие.
Непосредственным литературным фоном антисталинских стихов стал только что завершенный «Разговор о Данте». Мандельштам, по свидетельству поэта Михаила Лозинского, особенно ценил в Данте способность: «устами обитателей загробного мира он произносит хулу и хвалу своим современникам» и властителям. Морев показывает, что этот опыт был соединен у Мандельштама с русской традицией гражданской поэзии. Однако, по словам исследователя, в собственной инвективе он «идет дальше, целиком погружая новые тексты в синхронный политический контекст».
Содержательно инвектива вобрала мотивы, которые циркулировали в оппозиционных и полулегальных кругах начала 1930-х годов. Особое место занимала тема национального происхождения Сталина и связанной с ним «азиатской жестокости». Морев подробно прослеживает источники этого мотива: от книги Иосифа Иремашвили «Сталин и трагедия Грузии» (1932), где впервые упоминалось осетинское происхождение отца Сталина, до разговоров в литературной среде. В дневниках поэта Александра Тинякова и писателя Михаила Пришвина жестокость вождя прямо связывалась с его «кавказской» природой. Аналогичные формулы зафиксированы в показаниях поэта Сергея Клычкова и в агентурных донесениях ОГПУ.
Морев подчеркивает, что для Мандельштама эта тема не была частным выпадом: она формировала «общую тематическую рамку всего текста», рассчитанного, по наблюдению Надежды Мандельштам, на «более широкий, чем обычно, круг читателей».
Важно, что антисталинская инвектива была написана в момент внешней стабилизации жизни поэта. Осенью 1933 года были решены вопросы работы и жилья: Мандельштамы въехали в собственную квартиру в писательском кооперативе в Нащокинском переулке. Морев называет это обстоятельство принципиальным: стихотворение было написано именно в период новоселья и подрывало ситуацию относительного благополучия «изнутри». Супруга поэта вспоминала, что квартира тогда считалась главным призом в борьбе за писательское выживание. Тем показательнее, что поэт воспринимал новое жилье как враждебное пространство, связанное с несвободной речью и узаконенной литературой «пайковых книг». В этом контексте антисталинские стихи стали не итогом маргинализации, а сознательным шагом, совершенным в момент, когда компромисс с системой был практически возможен и именно поэтому отвергнут.
«Культурная сила»
Первый арест Осипа Мандельштама произошел в ночь на 17 мая 1934 года в Москве по ордеру, подписанному заместителем председателя ОГПУ Яковом Аграновым. Морев подчеркивает, что этим был завершен полугодовой период после написания антисталинской инвективы, который филолог Михаил Гаспаров определил как поиск «подвижнической гибели».
Сразу после ареста Мандельштам оказался во внутренней тюрьме ОГПУ на Лубянке, где у него произошел тяжелый психический срыв. Зафиксированы нападение на сокамерника, истерические припадки и первая попытка самоубийства. Эти обстоятельства, как отмечает Глеб Морев, были очевидны следствию и, вероятно, повлияли на решение Особого совещания при Коллегии ОГПУ 26 мая 1934 года. Мандельштаму назначили сравнительно мягкий приговор — трехлетнюю административную высылку на Урал — и 28 мая разрешили ехать в ссылку вместе с женой.
Уже 4 июня в Чердыни последовала вторая попытка самоубийства, после чего московские чекисты потребовали срочной психиатрической экспертизы и перевода Мандельштама в свердловскую больницу.
Решающим для дальнейшей судьбы поэта стало вмешательство, которое произошло между 6 и 9 июня 1934 года. Об аресте и чердынской попытке самоубийства Мандельштама Сталину сообщил в недатированном письме Николай Бухарин. Он упомянул также «взволнованность литературных кругов», особенно Бориса Пастернака. По данным Морева, Сталин расценил ситуацию как нарушение решения Политбюро от 10 июля 1931 года, запрещающего арест «видных специалистов» без согласия ЦК. Тогда Сталин позвонил Пастернаку, чтобы уточнить литературный статус Мандельштама. Резолюция Сталина на письме Бухарина была однозначной:
Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие…
Уже 10 июня приговор пересмотрели: вместо высылки в Чердынь был применен режим «минус двенадцать», который позволял выбрать место проживания в любом некрупном городе. Мандельштам остановился на Воронеже. Вслед за этим из Москвы была направлена директива сотрудника Культпропа ЦК Павла Юдина. Он называл Мандельштама «большим мастером» и предписывал местным властям «использовать его по мере возможности как культурную силу».
«Стишки, верно, произвели впечатление»
После ареста 1934 года и вынесения неожиданно мягкого приговора отношение Осипа Мандельштама к Сталину начало меняться, и сам поэт зафиксировал эту перемену. Как показывает Глеб Морев, по дороге в уральскую ссылку Мандельштам еще объяснял смягчение приговора собственным нервным срывом и попыткой самоубийства на Лубянке. Однако полученные затем сведения о вмешательстве Сталина — через рассказ жены о звонке вождя Пастернаку — радикально изменили картину. Мандельштаму стало ясно, что, несмотря на арест за оскорбительные стихи, именно Сталин способствовал пересмотру его участи. В поэтической логике Мандельштама это объяснялось просто: «Стишки, верно, произвели впечатление».
Морев подчеркивает, что Мандельштам интерпретировал произошедшее в «литературоцентричном» ключе: «милость» Сталина соотносилась в его сознании с художественным качеством стихов, которые вождь якобы сумел оценить, несмотря на их направленность. Эту установку подтверждает реплика, сохраненная в памяти Надежды Мандельштам: «Почему Сталин так боится «мастерства»? Это у него вроде суеверия…». В разговоре с поэтом и близким знакомым по воронежской ссылке Сергеем Рудаковым 23 июня 1935 года Мандельштам говорил о пугающей власти поэзии:
Поэтическая мысль — вещь страшная, и ее боятся… <…> Подлинная поэзия перестраивает жизнь, и ее боятся…
Таким образом, фигура Сталина осмыслялась поэтом как фигура читателя — «понимающего читателя», что, по наблюдению Морева, изменило не только интерпретацию дела 1934 года, но и всю систему мировосприятия Мандельштама.
До Воронежа политическое мышление Мандельштама было резко персонализировано. Все неприемлемые черты советского строя — жестокость, палачество, насилие — концентрировались для него в образе Сталина, что и привело к инвективе «Мы живем, под собою не чуя страны…», направленной «не против режима, а против личности Сталина». После известия о вмешательстве вождя эта схема сохранилась, но, по словам исследователя, с противоположным знаком: теперь именно Сталин стал носителем всего того, что Мандельштам готов был принять в советском проекте, — исторического масштаба, устремленности в будущее, «исторической правоты».
Надежда Мандельштам отмечала, что ее муж принадлежал к людям, которые превращали каждое значительное биографическое событие в навязчивую идею. Участие Сталина в его судьбе стало таким событием, которое соединило травму ареста и радость «помилования».
На этом этапе антисталинская инвектива фактически деавторизовалась. Мандельштам называл ее «нелепой затеей», «контрреволюционным выпадом» и «политическим преступлением», не говорил о тексте даже своему ближайшему воронежскому конфиденту Рудакову и исключил стихотворение из составленного под своим контролем списка стихов.
«Говорил Мандельштам о Сталине благожелательно», — вспоминал лето 1935 года антрополог Яков Рогинский. Начиная с этого времени поэт создал восемь текстов, полностью или частично инспирированных образом Сталина. Весной 1935 года он сформулировал принцип новой работы: «Сейчас нужны уже стихи с буквальным называнием современности», а сам Рудаков охарактеризовал этот корпус как «цикл открытых политических стихов».
Сталинские стихи Мандельштама возникли не как результат внешнего давления («от поэта никто не «требовал» стихов о Сталине», подчеркивает Морев), а как внутренняя необходимость, связанная с биографической стратегией выживания и надеждой на окончательное помилование. Работа над «советскими» текстами воспринималась им как «искупительный стаж», а сами стихи — как аргумент в воображаемом разговоре с вождем, который мыслится конечным адресатом.
Кульминацией этой линии стали «Стихи о Сталине» (январь — февраль 1937), авторское название которых, как показывает Морев, позднейшая традиция подменила жанровым именем «Ода». Их соседство в авторском списке со «Стихами о неизвестном солдате» свидетельствует о замысле поэтического диптиха, обращенного к современной истории. А также эти два стихотворения фиксируют тот момент, когда фигура Сталина оказалась в центре поэтического мышления Мандельштама как символ эпохи и как адресат его последних попыток вернуться «к людям» и в литературу.
Раздражающий поэт
Жизнь Осипа Мандельштама завершилась в логике тех институциональных и идеологических сдвигов, которые Глеб Морев подробно реконструирует как фон его последнего года. Он вернулся в Москву в конце мая 1937 года и оказался в ситуации, когда прежняя установка на «мастерство», еще в 1934—1935 годах работавшая в его пользу, была окончательно дезавуирована антиформалистической кампанией и сменившейся атмосферой тотальной подозрительности и «чистки» писательской среды.
В этих условиях «вопрос о Мандельштаме», который Союз писателей годами откладывал, был фактически вынесен за пределы литературной юрисдикции. После решения Литфонда от 2 марта 1938 года о выдаче пособия и формулы «просить Секретариат ССП решить вопрос о Мандельштаме О. Э.» ответственный секретарь ССП Владимир Ставский 16 марта обратился напрямую к наркому внутренних дел Николаю Ежову. Ставский подчеркнул, что фигура поэта стала «объективно» раздражающей для части писательского сообщества.
Уже 27 апреля 1938 года в справке НКВД стандартно было зафиксировано, что Мандельштам «до настоящего времени сохранил свои антисоветские взгляды», и в тот же день последовала резолюция «Прошу санкцию на арест». 2 мая он был арестован в Саматихе.
В отличие от 1934 года, на следствии Мандельштам «держался твердо» и виновным себя не признал. После единственного допроса 17 мая Особое совещание при НКВД 2 августа приговорило его к пяти годам ИТЛ по 58-й статье — приговор Морев называет «мягким» по меркам Большого террора. 12 октября 1938 года поэт прибыл в пересыльный лагерь на станции Вторая Речка под Владивостоком — и 27 декабря умер в лагерном медицинском стационаре. В свидетельстве о смерти указано: «паралич сердца и артериосклероз».
Известие о смерти дошло до Надежды Мандельштам лишь 30 января 1939 года, а Анна Ахматова узнала о нем из письма Эммы Герштейн в начале февраля:
Моя подруга Лена родила девочку, а подруга Надя овдовела.
С этого момента, как фиксирует Морев, началась «вторая, посмертная литературная биография» Мандельштама, радикально изменившая восприятие первой.
Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».
Автор: Екатерина Петрова
Справка
Ода Сталину
Когда б я уголь взял для высшей похвалы — Для радости рисунка непреложной, — Я б воздух расчертил на хитрые углы И осторожно и тревожно. Чтоб настоящее в чертах отозвалось, В искусстве с дерзостью гранича, Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось, Ста сорока народов чтя обычай. Я б поднял брови малый уголок И поднял вновь и разрешил иначе: Знать, Прометей раздул свой уголек, — Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!
Я б несколько гремучих линий взял, Все моложавое его тысячелетье, И мужество улыбкою связал И развязал в ненапряженном свете, И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца, Какого не скажу, то выраженье, близясь К которому, к нему, — вдруг узнаешь отца И задыхаешься, почуяв мира близость. И я хочу благодарить холмы, Что эту кость и эту кисть развили: Он родился в горах и горечь знал тюрьмы. Хочу назвать его — не Сталин, — Джугашвили!
Художник, береги и охраняй бойца: В рост окружи его сырым и синим бором Вниманья влажного. Не огорчить отца Недобрым образом иль мыслей недобором, Художник, помоги тому, кто весь с тобой, Кто мыслит, чувствует и строит. Не я и не другой — ему народ родной — Народ-Гомер хвалу утроит. Художник, береги и охраняй бойца: Лес человечества за ним поет, густея, Само грядущее — дружина мудреца И слушает его все чаще, все смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы, В бугры голов. Должник сильнее иска, Могучие глаза решительно добры, Густая бровь кому-то светит близко, И я хотел бы стрелкой указать На твердость рта — отца речей упрямых, Лепное, сложное, крутое веко — знать, Работает из миллиона рамок. Весь — откровенность, весь — признанья медь, И зоркий слух, не терпящий сурдинки, На всех готовых жить и умереть Бегут, играя, хмурые морщинки.
Сжимая уголек, в котором все сошлось, Рукою жадною одно лишь сходство клича, Рукою хищною — ловить лишь сходства ось — Я уголь искрошу, ища его обличья. Я у него учусь, не для себя учась. Я у него учусь — к себе не знать пощады, Несчастья скроют ли большого плана часть, Я разыщу его в случайностях их чада… Пусть недостоин я еще иметь друзей, Пусть не насыщен я и желчью и слезами, Он все мне чудится в шинели, в картузе, На чудной площади с счастливыми глазами.
Глазами Сталина раздвинута гора И вдаль прищурилась равнина. Как море без морщин, как завтра из вчера — До солнца борозды от плуга-исполина. Он улыбается улыбкою жнеца Рукопожатий в разговоре, Который начался и длится без конца На шестиклятвенном просторе. И каждое гумно и каждая копна Сильна, убориста, умна — добро живое — Чудо народное! Да будет жизнь крупна. Ворочается счастье стержневое.
И шестикратно я в сознаньи берегу, Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы, Его огромный путь — через тайгу И ленинский октябрь — до выполненной клятвы. Уходят вдаль людских голов бугры: Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят, Но в книгах ласковых и в играх детворы Воскресну я сказать, что солнце светит. Правдивей правды нет, чем искренность бойца: Для чести и любви, для доблести и стали Есть имя славное для сжатых губ чтеца — Его мы слышали и мы его застали.
Осип Мандельштам