Лавочка стоит здесь столько, сколько я себя помню.
Она пережила новые двери, домофоны, ремонты, поколения жильцов.
Её перекрашивали три раза, но краска всё равно облезла, и на спинке видны слои прошлого: зелёный, синий, выцветший серый.
Она скрипит, когда на неё садятся, и молчит, когда с неё уходят. Это место, где никто не говорит громко.
Здесь разговаривают позами, паузами, короткими взглядами. Каждый вечер выходит женщина из второго подъезда.
Она садится на самый край, будто боится занять лишнее пространство.
Достаёт хлеб, ломает его на маленькие кусочки и кладёт рядом. Через пару минут прилетают голуби – всегда одни и те же.
Она смотрит на них так, будто это единственные, кто приходит к ней каждый день.
Иногда она улыбается, но улыбка получается короткой, как вспышка. Чуть позже появляется мужчина с третьего этажа.
Он садится на противоположный край, подальше.
Руки дрожат, когда он достаёт сигарету.
Он курит медленно, будто растягивает время. Иногда он смотрит на женщину.
Она – тож