Она сидела на кухонном стуле, как приговорённая. Перед ней, рассекая воздух заострённым маникюром цвета запёкшейся крови, реяла её подруга. Той было сорок восемь. Ей – сорок. Разница давала право на советы.
— Ну и чего ты сидишь? – шипела старшая, закуривая третью сигарету подряд. — Лучшие годы, конечно, позади. Ой, прости, твои лучшие годы так и не наступили. Но сейчас ещё есть шанс на последний вагон. Только слушай меня, а не свой вялый мозг.
Младшая покорно смотрела на потёртую клеёнку стола.
— Фильтр в приложении снижай. По росту, – скомандовала подруга.
— Но…
— Да какая разница, тебе какой у него рост? Тебе же не на полку его ставить! Лишь бы человек хороший был. А возвратную планку, деточка, повышай. Ну какие тридцать пять, а? Забудь. Где они, эти твои ровесники? Разведёнки с тремя детьми, алиментами и ипотекой на разваленной «логане». Ставь от сорока и выше. Пятьдесят – идеально. Устал от борьбы, хочет тишины, супа и чтобы его жалели. Твой контингент.
— Фото свои не фильтруй. Ну да, лишний вес, ну да, не красавица. Зато честно! Сразу отсеешь надоедливых эстетов. Нам нужен практичный мужчина. Тот, который смотрит не на щёки, а на то, как ты борщ варишь.
Та, что на стуле, машинально потрогала свою щёку.
— И купи помаду. Бледная ты как моль. И тушь освежи. И главное – пользуйся! А то знаю тебя – купишь, и в сумочке год пролежит, пока не высохнет. Как и ты.
В горле у младшей встал ком. Но она молчала. Это был её крест – выслушивать «горькую правду» от единственной подруги, которая «желает добра».
— И вылезай из этого своего спортивного, – та презрительно щёлкнула пальцами в сторону костюма. — Ты в нём не на йогу идешь, а на охоту. Одевайся как… как библиотекарь с намёком. Чтобы и скромно, но чтобы догадались, что ты эта… хозяйственная.
Наставница допила кофе, глядя на подругу пустым, оценивающим взглядом.
— И работу можно найти с мужским коллективом. На завод стоит попробовать. Инженеры, начальники цехов, сварщики… Народ простой, не привередливый. В столовой познакомиться можно. Уронила ложку – вот и повод.
Слушательница представила себя в цеху, роняющей ложку в общий котёл с борщом перед суровым мужиком в спецовке. Ей стало смешно и страшно одновременно.
— Чего ухмыляешься? – резко спросила та, что стояла. — Я тебе жизнь строю! Моя-то уже поезд ушёл, трижды сошел с рельс и в тартарары рухнул. А у тебя ещё шанс есть. Последний. Сидишь тут, сопли жуёшь…
Младшая вдруг подняла глаза. Неожиданно для себя самой.
— А почему у тебя нет никого? При всём твоём… знании правил.
Наступила тишина. Густая, как дым от сигарет. Старшая медленно, очень медленно затушила окурок, превращая его в бурое месиво.
— Потому что, дура, я потратила лучшие годы, слушая советы таких же дурных, как я сама. А теперь просто не хочу. Но ты-то ещё хочешь, правда? – в её голосе впервые прозвучала не язвительная сталь, а что-то усталое и живое.
Та, что сидела, посмотрела на свою спортивную кофту, на пустую чашку. Потом на подругу, в чьих глазах вдруг мелькнуло что-то вроде паники.
— Не знаю, – тихо сказала она. – Может, и не хочу того, о чём ты говоришь.Зачем оно всё?
Она встала, подошла к зеркалу в прихожей. Бледная, некрасивая, в мешковатой одежде. Потом повернулась.
— Пойду, пожалуй. Куплю эту тушь. И помаду. Может, красную. Не для завода. Для себя.
Наставница не ответила. Она смотрела, как та надевает куртку, и в её взгляде была странная смесь: злорадство затухающего костра, который пытался поджечь соседнее поле, и тихая, невыносимая зависть.
Дверь закрылась. Та, что осталась, сидела одна в прокуренной кухне, слушая, как в тишине зреет её собственное одиночество, такое знакомое и такое бесполезное. Урок был окончен. Но непонятно, для кого.