Про Зарину славу мне рассказывали так, будто речь шла о стихийном бедствии.
— Везде она, — говорили. — Телевизор включаешь — она. Радио — она. Баннер — опять она.
Я слушал и думал: если человек везде, значит, где-то его точно нет
И вот я сижу в её подмосковном доме, который скромно именуется «коттедж», но по масштабу напоминает дипломатическую резиденцию средней африканской державы. В гостиной — потолки, как у театра. В коридоре — тишина, в которой слышно, как скрипит уверенность.
А на кухне — мама.
— Вы чай с сахаром или без? — спрашивает она так, будто перед ней не гость звезды, а сосед по лестничной клетке.
— С, — говорю. — Мне так спокойнее.
Зара сидит за столом и смеётся.
— Видите? — говорит. — Вот так у нас и всегда. Слава в прихожей, жизнь — на кухне.
Отец появляется с газетой.
— Опять пишут, что ты легендарная, — говорит он дочери.
— Пап, не начинай.
— А что? Я вот легендарным инженером был. Только без автографов.
Он садится рядом, раскладывает газету, будто план боевых действий.
— Мы вообще, — говорит он, — люди простые. Из Гюмри. Тогда Ленинакан был. Нас сюда работать отправили. По распределению.
— Не по любви к северу, — добавляет мама. — А по необходимости.
И тут Зара вдруг говорит:
— А вы знаете, что мы вообще-то не армяне?
Я смотрю на фамилию, на окончание «-ян», на стены, украшенные фотографиями предков.
— Вы меня сейчас хотите лишить географической опоры?
— Мы езиды, — говорит она. — Просто фамилии такие взяли, когда здесь осели. В благодарность.
— Вот, — кивает отец. — А теперь попробуй объясни это людям, когда тебя по телевизору показывают.
— Я объясняю, — говорит Зара. — И сыновья мой язык знают. Курманджи. Между собой на нём говорят.
— А в школе им говорят: «говорите нормально», — вздыхает мама. — А что значит нормально? Для кого?
Тут я понимаю, что в этом доме больше языков, чем в дипломатическом корпусе.
— Папа мне платья привозил, — вдруг вспоминает Зара. — Из Болгарии.
— Потому что у нас в магазинах было то, что стыдно вспоминать, — говорит отец. — А я не хотел, чтобы она ходила как все.
— И вся школа ахала, — смеётся она. — А сейчас, если мы вместе выходим, люди думают, что это мой жених.
— Это наглая клевета, — бурчит отец. — Я просто хорошо сохранился.
Смеются все. Даже чай.
А ведь начинали они с коммуналки.
— Одна комната, — говорит мама. — Очередь в ванну. Кастрюли в коридоре.
— И все запахи — общие, — добавляет отец. — Национальный вопрос решался быстро: кто первым пожарил, того и кухня.
— Но зато все знали друг друга, — говорит Зара. — Сейчас у меня соседи по три года живут, и я не знаю, как их зовут.
— Зато знают, как тебя зовут, — говорит мама. — И это меня пугает больше.
Пугает — ключевое слово.
Потому что чем выше сцена, тем дальше кухня.
— Пап, ты же два раза в год день рождения отмечаешь, — вдруг говорит Зара.
— Конечно.
— И мне тоже так можно?
— Можно. Но сначала проживи честно эти два с половиной месяца, — усмехается он.
Я ловлю себя на мысли, что это самый странный разговор о вечности, который я слышал.
Вечером приходят дети.
— Бабушка, а у тебя есть печенье?
— Есть. Но сначала суп.
Звезда в это время режет хлеб.
— А вы не боитесь, что я вас тут опозорю? — спрашиваю.
— Мы уже видели всё, — говорит мама. — После трёх детей нас ничем не удивишь.
Отец смотрит на Зару.
— Ты ведь могла и по-другому жить, — говорит он. — Уехать, забыть, не возить нас сюда.
— А зачем тогда всё это? — отвечает она и обводит рукой дом. — Чтобы не было кому суп варить?
Тут в этой истории появляется лёгкий скандал:
потому что по всем правилам шоу-бизнеса успешная женщина должна быть независимой, свободной и слегка недосягаемой.
А она таскает родителей за собой, как чемоданы, без которых не летит самолёт.
— Мы вообще-то не просили, — говорит мама.
— А я не спрашивала, — отвечает Зара.
И это, пожалуй, самая честная реплика за весь вечер.
Самое неприличное в этой истории — её обыденность. Когда вокруг тебя дворцы, сцены и поклонники, а ты всё равно споришь с матерью о том, сколько соли в супе. Это разрушает миф о том, что успех освобождает человека от человеческого. Оказывается, наоборот — чем выше поднимаешься, тем сильнее тянешь за собой тех, без кого вообще не стоило бы подниматься.
Нам хочется видеть в звёздах либо богов, либо клоунов. А тут выходит, что перед нами взрослая женщина, которая боится не рейтингов, а того, что отец однажды не сможет дойти до кухни, а мама устанет раньше времени. И весь этот блеск сцены вдруг выглядит не вершиной, а средством продлить нормальную жизнь обычной семьи.
И вот тут начинается настоящий скандал: оказывается, самая дерзкая роскошь сегодня — не яхты и не бренды, а возможность каждый вечер сидеть с родителями за столом и слышать, как они спорят, кто неправильно нарезал хлеб. И если это правда, то весь наш шоу-бизнес можно закрывать — победитель уже найден, и он без микрофона.