Мой путь к материнству начался дома, в обстановке, которую я так мечтала создать. Вместе со мной были муж и акушерка. В комнате царил полумрак, похожий на пещерный, нарушаемый лишь мерцанием множества свечей. Тишина или медитативная музыка, приятные запахи — всё напоминало тихое таинство. Я была в белом. Муж проявлял заботу и нежность. Мне было спокойно, уютно и тепло. Терпимую боль схваток я помогала себе переносить дыханием. Внимание близких давало ощущение покоя, и я настолько раскрепостилась, что в пик схваток начала петь низким, гортанным звуком.
Идеалом для меня были домашние роды, но я понимала: лишь начало может пройти в родных стенах. Завершить процесс предстояло в роддоме — только на таких условиях, после предыдущего кесарева сечения, нас соглашались вести на естественные роды. Моя задача была приехать с максимальным раскрытием, чтобы избежать повторной операции.
Меня предупредили: малейшее отклонение от «идеальной» схемы по предписаниям ВОЗ — мутные воды, выход за 10-часовой регламент схваток, изменения в сердцебиении ребёнка — и меня отправят прямиком на хирургический стол. Мы заранее заключили договор с роддомом и выбрали врача — вернее, нам указали на того, кто брался за роды после кесарева, выбора почти не было. Частью устной договорённости стал конверт с определённой суммой.
Поскольку эти роды для меня были по сути первыми, я нуждалась в профессиональном сопровождении. Акушерка, которая готовила нас с мужем, казалась логичным выбором. Я считала, что предусмотрела всё, подстелила соломку везде, где можно. Но чувство тревоги не покидало меня. Врач внушал страх, с акушеркой не успела установить душевный контакт. Всё и все вокруг казались чужими. Менять что-то, искать снова — не было ни желания, ни сил. Я уповала на Бога.
Моя природа целый месяц тренировала меня предвестниками, и я научилась скрупулёзно записывать длительность схваток и промежутки между ними.
В тот день я проснулась в шесть утра от сильной боли. Я сразу поняла — это не предвестники. С радостью разбудила мужа, чтобы сообщить: начинается! Я давно мечтала это сказать. Правда, в моих фантазиях это звучало иначе: звонок мужу в переполненном автобусе и испуганные лица попутчиков... За окном бушевал солнечный день, и с рассветом нарастал шум — крики детей, гул машин, звуки ремонтных работ.
«Всё не так! — пронеслось в голове. — Хочу обратно в свою тихую пещеру!» Но сетовать на несовпадение с идеалом было некогда: вместе с уличным шумом нарастала и болезненная сила схваток.
Боль, растягивающая каждую минуту до бесконечности, была настолько сильна, что все десять часов я думала только об одном: какую невыносимую боль испытывают жертвы пыток. Меня успокаивала единственная мысль: схватка не может длиться больше минуты.
На отдых природа отвела мне ровно столько же. И так десять часов подряд. Минута боли. Минута передышки. Этот ритм я не забуду никогда.
Приехала акушерка. Муж, по моей же просьбе и из лучших побуждений, чтобы не мешать, «ухаживал» за ней — поил чаем, поддерживал беседу. Ему так было легче; он не знал, как помочь, и даже на мою едва выжатую просьбу «Пить...» отвечал заботливым, но бесконечно долгим уточнением: «Что ты хочешь: чай, кофе, компот?» Вода появилась рядом только когда акушерка молча поставила передо мной стакан.
Оба мы были неопытны. С его низкой эмпатией ему было нелегко. Мне же было неловко за неподготовленные ноги. «Извините, не успела сделать педикюр», — встретила я акушерку. «Почему? Времени было предостаточно», — парировала она. Расслабиться после такого ответа не получилось. Я почувствовала, что в этих родах я буду одна.
До сих пор не понимаю, почему, по отзывам заботливая, она держалась так дистантно. Возможно, мне и правда никто не был нужен — моё тело кричало: «Не подходи!» Но горечь от нереализованной мечты о поддержке жгла изнутри. Мне часто было холодно, но я боялась, что, произнеси я хоть слово с просьбой, сорвусь в неконтролируемый крик и истерику. Я молчала и терпела.
Я не понимала, почему ко мне никто не подходит, слыша лишь приглушённый говор с кухни. Я молчала и дышала. Была настолько скована, что в минуты отдыха вытирала за собой пол. Позже выяснилось, что я смывала не только кровь, но и воды. Акушерка потом скажет, что я была настолько терпелива и сдержанна, что понять по мне, насколько мне плохо, было невозможно. «Неужели так и в жизни?» — подумала я тогда.
Потуги
Акушерка не заметила подтекание вод, и никто не ожидал резкого скачка раскрытия с 6 до 9 сантиметров. План был ехать в роддом. Мы еле оделись, еле вышли, еле сели в машину. Через пять минут адской тряски, лишь усилившей боль, меня стало тужить. Ехать было ещё около часа.
— Меня тужит.
Последовало молчание. Четыре глаза смотрели на меня в немом вопросе. Кто примет решение?
— Домой, — выдохнула я. Выбора не было: я не перенесу эту поездку.
Мы вернулись. Сели в ванную. Потуги оказались значительно легче, той изматывающей боли не было. После десятичасового марафона «минута через минуту» мне отчаянно нужен был отдых, и я позволила себе немного расслабиться, стараясь быть послушной роженицей.
Но я оказалась невероятно узкой. Через час я вздрогнула от ледяной воды на лице и крика акушерки: «Соберись! Ребёнку уже плохо! Тужься между потугами!»
У акушерки тоже были свои ожидания — роды должны были завершиться в роддоме, поэтому всех необходимых инструментов у неё с собой не было. Пришлось работать в «полевых» условиях, и она выложилась на все сто.
И — о чудо! — мы вытужили мою кроху. Гормональная буря притупила осознание происходящего дальше. Ребёнок не закричал. Акушерка мгновенно поняла причину и судорожно, ртом, отсасывала меконий из носа и рта, борясь за каждую секунду. Я лишь изредка спрашивала: «Почему не плачет?». Муж, белый как полотно, молча и быстро выполнял её поручения.
Чтобы заставить дочь бороться, её обливали холодной водой. Время растянулось в вечность. Дочка так и не закричала — она закряхтела! Слава Богу, она дышала. Тихо, молча, и словно наблюдала за нами из-под полуприкрытых век. Я не осознавала всей серьёзности ситуации, я была просто счастлива, что всё позади.
Вызвали скорую. К приезду бригады дочь уже ровно дышала и мирно посапывала. Акушерка с мужем помогали собирать вещи, гладили пелёнки, чтобы согреть малышку после холодной ванны. Про меня благополучно забыли, и я была рада: мне было хорошо и спокойно одной в ванной. Я знала, что дочь в надёжных руках. Вспомнив, что нужно родить послед, я сделала это сама, помылась, оделась, проверила спящую дочь и... отправилась на кухню есть. Я была счастливой, смертельно уставшей и зверино голодной.
За окном уже стемнело, и мне отчаянно хотелось, чтобы все ушли и оставили меня наедине с ребёнком. Но я понимала: впереди «путешествие» в роддом. Я ещё не знала, в какой ад меня везут.
Скорая. Роддом. Реанимация.
Я увидела все ужасы отношения к «домашним» роженицам. Заключённый договор не помог ничем.
Врач, с которой была договорённость, зашивала меня, введя три смотровых зеркала и не используя анестезию — чтобы я прочувствовала свою «вину» и её гнев из-за сорвавшегося конверта. Она сопровождала это гневной тирадой о том, как бы вакуумом вытащила ребёнка, не дав ему наглотаться мекония. Я мысленно благодарила Бога и акушерку, что рожала дома. Именно здесь, на акушерском кресле, я закричала так, как, наверное, должна была кричать в родах. Это было наказание.
Потом она ещё не раз подходила ко мне с вопросом: «Ты рассчитываться со мной собираешься? Я что, просто так тебя весь день ждала?». Я не знала, что «домашних» рожениц в роддоме допрашивают. На вопрос «С кем рожала?» я всегда отвечала: «С подругой».
Меня поселили в самый неблагополучный отсек с девушками без регистрации, не знавшими русского языка. Муж предлагал платную палату, но я отказалась. Я себя наказывала.
Моей соседкой стала юная девушка с новорождённой дочкой. И я была рада этому: в перерывах между редкими посещениями реанимации, где лежала моя дочь, у меня появилась миссия — помогать ей. Мы общались через переводчика-тетю по телефону. Врачи говорили мне, я — тете, тетя — маме. Не знаю, в каком виде доходила информация, ведь я фильтровала большую часть «рекомендаций» вроде «кормить строго по часам и не брать в свою кровать!». Девушка, несмотря на юный возраст, была умелой и чуткой матерью: кормила по требованию, носила на руках, спала с ребёнком.
Мне же отчаянно не хватало такого же фильтра. «Вы не мать, вы загубили здорового ребёнка, вы её задушили», — бросал в лицо врач из реанимации. «Зачем ты так? — защищал меня заведующий. — Ты же знаешь, аспирация меконием случается и в роддоме». — «Но здесь помощь мгновенная!» — «Зато во время поездки у ребёнка раскрылись лёгкие, это поможет ей быстрее восстановиться».
Я молчала. Я не могла даже плакать. Меня трясло от нервов и температуры, которую я скрывала, лишь бы пускали к дочери. Я просто ждала, когда этот ад закончится.
Страшнее всего было покидать роддом через чёрный ход. Так и вышло. Осознание, что дочь жива и идёт на поправку, успокаивало, но мой худший кошмар стал явью.
Меня выписали одновременно с переводом дочери в другую больницу для дообследования. Она и правда поправлялась быстро. Муж привёз меня домой. Сопровождать ребёнка нам не разрешили, мы поехали сами. Дома, увидев аккуратно сложенные и наглаженные ещё перед родами вещи дочки, я впервые разревелась — громко, сильно и долго.
Муж тогда сказал слова, которые греют мне душу до сих пор: «Я с тобой. Мы с тобой. Помни, мы у тебя есть». Его поддержка и ежедневные приезды были моим спасением. Помню, как он в страшную вьюгу приехал в роддом, забыв гречку (я тогда ела только её и овсянку), и, не раздумывая, ушёл обратно в метель, чтобы вернуться с заветными упаковками. Для меня это был героический поступок.
Акушерка тоже всегда была на связи, и я благодарна ей за поддержку. Она, в свою очередь, благодарила меня за молчание на допросах.
В уютном, камерном отделении детской больницы я за сутки привыкла к нормальному, тактичному обращению. Здесь у матерей был круглосуточный доступ к детям, и ты сам ухаживал за своим ребёнком, помогая по мере сил другим, чьи мамы не могли быть рядом. Мне сразу не дали палату, но я осталась на ночь. Добрые медсёстры пустили меня в свою комнату, а утром упросили заведующего выделить мне койку.
Я была счастлива. Безмерно благодарна персоналу этой больницы. Через три дня мы были дома. Дома — с моим драгоценным, живым «кульком» на руках.
Слава Богу, всё позади.