Красота создала этот мир
- Веселенькая встреча с читателями! – воскликнул Писатель, оглядывая унылый, как беззубый рот бомжа, пейзаж.
- Ты куда меня привел?
- Скоро все узнаешь, - спокойно ответил Издатель, - кстати, читатель будет один, и он, на секундочку, самый важный для тебя!
Они шли по выезженной, потрескавшейся земле. Вокруг ни деревца, небо плотно закрыто серыми тучами, в воздухе стойкий запах сырости и плесени.
Один был успешным писателем, другой еще более успешным издателем. Книги расходились миллионными тиражами, как круги на глади озера под окнами их особняков.
Удовольствие и комфорт, удовлетворение и блаженство - все было в карманах пиджаков, надетых на их благообразные тельца. Писатель умел мастерски создавать эмоции, а его издатель умело их продавал.
- Это виртуалка какая-то? Или ты меня привел на площадку к Андрею? Или я…
- Пришли…
Перед ними стояла яблоня. Как ни странно, но на дереве еще оставалось немного листьев и пару плодов.
У корней спиной к ним сидел человек.
- Смешно, - начал, улыбаясь, Писатель, - это и есть мой важный читатель…
- Алекс!? – улыбка превратилась в гримасу удивления.
- Привет, пап.
Его семья погибла в автокатастрофе. Так, по крайней мере, ему сообщили. Мария и Алекс — жена и сын. Он переживал, вспоминал их, но недолго. Ведь всех еще со школы учили: люди перерождаются, получают новые формы, новые жизни. Не стоит горевать. Так думал и он, не зная, что они сами направили машину в стену. Такой поступок был предательством в цифровом мире, и их стерли, какой-то милый человек выделил два файла и нажал Del.
Писатель стоял в изумлении и замешательстве. Холодный воздух. Сухая земля. Перед ним яблоня - последнее дерево на земле. И рядом — Алекс. Живой. Взрослый. Уставший.
— Отец, мы с мамой всегда жили здесь, а ты жил там. Она умерла уже давно. Я остался. Я ел яблоки с этой яблони, последние сладкие плоды. Помнишь, как ты поднимал меня на руки? Как я в смешных сандаликах карабкался по её ветвям? Мы втроём сидели в траве и смеялись. Ты радовался, даже когда было трудно, а было трудно, но были и прекрасные, светлые дни.
Ты всегда стремился в мир порядка, а наши оцифровки хотели вернуться сюда. У нас получилось, получилось и у тебя: ты повесился на этой яблоне…
Писатель молчал. Слёзы душили его. Впервые за многие годы он чувствовал.
— Человек стал человеком, когда впервые увидел красоту, — продолжал Алекс. — Когда он смог остановиться и сказать: «Это прекрасно». Тогда и зародились чувства. Тогда и появилась душа.
Объявился Издатель. Его голос был мягким, почти сочувственным.
— Шокирует? Согласен, выглядит весьма ошеломляюще. Кстати, дружище, это и есть твоя предыдущая жизнь, вернее была. Ты жил здесь пока однажды один безумный математик не придумал алгоритм сжатия оцифрованных биологических данных MP5.
Вот потом и началась новая эра, настала новая жизнь - вечный цифровой порядок. Людей оцифровали, а оригиналы остались здесь доживать свой век. Но некоторые, вроде твоей замечательной семейки, решили вернуться. И вот, сам видишь, к чему все пришло…
Писатель совершенно раскис, на него словно опустили огромную бетонную плиту. Все застыло и казалось далеким и не важным. Апатия и отстраненность, темнота и безвыходность.
— Не волнуйся, все можно исправить - продолжил Издатель, - ты должен понять, твой сын отвернулся от вечности. Его судьба печальна. Но у тебя есть выбор. Ты можешь вернуться к своим книгам, к славе, к порядку, а можешь остаться здесь. Здесь голод, одиночество и смерть. Срубить дерево или ожидать своей смерти рядом с бесплодным сухостоем.
Он говорил без угрозы, с данностью и грустью, словно жалея его.
В руках писателя тяжело лежала рукоятка бензопилы. Яблоня качнула ветвями, словно прощаясь.
— Сруби её, отец, — тихо сказал Алекс. — Она устала, устал и я. Мы слишком одиноки для этого места. Мы были одиноки там, среди копий, мы одиноки здесь – последний человек и последняя яблоня. Пусть всё закончится.
Взревел мотор. Победный марш или эпитафия? Тишина.
Писатель стоял с закрытыми глазами. Он не знал — сделал ли это. Боялся открыть глаза.
Но открыл.
Перед ним снова был порядок. Глянцевый, яркий, блестящий. Писатель упал на колени, закрыл лицо руками и зарыдал. Слёзы жгли его щеки. Он знал, что потерял сына окончательно.
Издатель присел рядом.
— Не кори себя, — сказал он тихо. — Это была иллюзия, реконструкция. Дерево давно спилено. Другими. Но мы хотели узнать: способен ли ты на поступок? И мы не ошиблись!
Он протянул планшет. На экране — обугленная земля. Спиленное дерево. Рядом — тело Алекса.
— Видишь? — сказал Издатель. — Всё решено задолго до тебя и за тебя и для тебя и без тебя!
А писатель всё ещё плакал. И впервые понял: он действительно жив, потому что ему больно. Зачем идти вперед, если нельзя вернуться? Писатель горько усмехнулся и посмотрел в окно. Во дворе стояла его машина.