Дверь захлопнулась с такой силой, что зазвенели хрустальные фигурки в серванте. Маргарита Петровна, не снимая пальто, прошла в гостиную, бросив на вешалку сумку, будто швырнув гранату.
— Опять эта тряпка на моём кресле! — её голос, острый и высокий, разрезал тишину квартиры.
Алина, невестка, вздрогнула, прижимая к груди книгу. На «кресле Маргариты Петровны», старинном вольтеровском кресле, лежал плед — мягкий, серый, её единственная маленькая крепость в этом доме.
— Я… я читала здесь. Солнце светит.
— Солнце? Тебе лишь бы гадить! Это кресло — память, моего отца, теперь оно моё. Не твоего грязного рода.
Алина медленно поднялась, спрятав дрожащие руки в складках домашних штанов. Она знала, что лучше молчать. Но сегодня комок в горле превратился в слова.
— Маргарита Петровна, это всего лишь плед. Я уберу.
— «Всего лишь»! — свекровь подошла ближе, её духи «Красная Москва» смешались с запахом холода с улицы. — Всё у тебя «всего лишь». Ужин «всего лишь» пересолен, пол «всего лишь» не вымыт, мой сын «всего лишь» устал. А на самом деле — ты ленивая, неблагодарная дура, которая вцепилась в Сергея когтями!
— Я его люблю, — тихо, но чётко сказала Алина. Она больше не могла слышать это.
— Любишь? — Маргарита Петровна фыркнула. — Ты любишь его квартиру, его деньги. Вижу же я, как ты на него смотришь. Как служанка на хозяина. Он достоин принцессы, а не… не серой мыши.
Слёзы жгли глаза Алины, но она не позволила им упасть. В дверях, бледный, замер Сергей. Он только что вернулся. Сцена была привычной, как утренний кофе.
— Мама, хватит, — его голос прозвучал устало. — Опять за своё?
— Опять? Да ты посмотри на неё! — Маргарита Петровна резко развернулась к сыну. — Сидит, как королева, на моих костях! Я жизнь в эту квартиру вложила! Я тебя одна подняла! А она пришла и всё забрала! Даже твоё внимание! Ты мне неделю не звонил!
— Мама, я в командировке был.
— А набрать номер — слабо? Нет, она, наверное, запрещает! Шепчет тебе на ушко, какая я старая, сумасшедшая!
Сергей провёл рукой по лицу. Он разрывался между двух огней с момента свадьбы. Его попытки мирить лишь раздували пламя.
— Алина ничего такого не говорит. Живём как можем.
— Как можете? — голос свекрови дрогнул, но не от слёз, а от ярости. — В моём доме! Я каждый день вижу, как она портит всё, к чему прикоснётся. Мои шторы сменила на эти тряпки! Мою вазу с полки убрала!
— Она разбилась, мама. Три года назад. Ты сама её уронила, — тихо вставила Алина.
Наступила мёртвая тишина. Маргарита Петровна побледнела, потом густая краска гнева залила её щёки.
— Врёшь! Врёшь, как и всегда! — она сделала шаг к Алине. — Ты хочешь стереть меня! Стереть память! Заменить! Но у тебя не выйдет! Он мой сын! Плоть от плоти! А ты — никто! Приблуда с окраины!
- Хватит!
Слово вырвалось у Алины не криком, а низким, хриплым звуком, от которого даже Сергей вздрогнул. Она выпрямилась во весь свой небольшой рост.
— Я больше не буду молчать. Я живу здесь. Это мой дом тоже. Я готовлю, убираю, люблю вашего сына. Я не служанка. Я его жена.
— Жена? — Маргарита Петровна искала новые слова-кинжалы. — Ты даже ребёнка родить не можешь! Пустое место!
Удар пришёлся в самую больную точку. Алина отшатнулась, словно её ударили физически. Сергей нахмурился.
— Мама, это уже слишком. Извинись.
— Извинись? Перед ней? Никогда. Пока я жива, она здесь не хозяйка. Ты выбирай, Сергей: она или я.
Старый, как мир, ультиматум повис в воздухе. Сергей смотрел с мольбой на Алину, будто прося снова проглотить обиду, отступить, простить. И Алина увидела в его глазах то, что видела всегда — страх перед матерью, вечного мальчика, который не может разорвать пуповину.
И что-то в ней сломалось. Но не в ту сторону, на которую рассчитывала Маргарита Петровна.
— Не выбирай, Сергей, — голос Алины был странно спокоен. — Я ухожу.
— Что? — выдохнул муж.
— Куда? На улицу? — язвительно фыркнула свекровь, но в её глазах мелькнула искра неуверенности.
— Не на улицу. К себе. Я устала быть тенью в доме твоей матери. Устала от войны за каждый сантиметр пространства. За твоё внимание. За право дышать.
Она направилась в спальню. Сергей бросился за ней.
— Лина, подожди! Мама погорячилась! Она же…
— Она всегда «горячится»! — обернулась Алина. — И ты всегда просишь меня потерпеть. А её — нет. Ты никогда не защищал меня. Ни разу. Ты лишь просил «не раскачивать лодку». Знаешь что? Эта лодка — тонущий «Титаник». И я больше не хочу замерзать в ледяной воде, пока ты уговариваешь айсберг быть помягче.
Она стала швырять вещи в сумку. Сергей стоял в дверях, потерянный.
— И что, всё? Пять лет брака — и всё?
— Пять лет войны, Сергей. Я сдаюсь. Я не хочу побеждать. Я хочу жить. Даже если одной.
Из гостиной донёсся приглушённый, странный звук. Они вышли. Маргарита Петровна стояла у кресла. Она гладила обивку, и по её щеке, такой жёсткой и неприступной, катилась единственная, неловкая слеза. В её позе не было больше триумфа. Было опустошение. Она выиграла битву, но вдруг с ужасом осознала, что могла проиграть войну — потерять сына навсегда, превратить его в вечного заложника своего эгоизма.
— Пусть уходит, — прошептала она, но уже без прежней силы. — Всё равно не выдержала бы. Не наша она.
Сергей посмотрел на плачущую мать, на жену, сжимавшую в белых пальцах ручку сумки. В его глазах шла борьба. И впервые за долгие годы страх начал уступать место чему-то другому — горькому, трудному взрослению.
Алина молча прошла к выходу. Она не хлопнула дверью. Она закрыла её тихо, с мягким щелчком. Этот звук прозвучал в квартире громче любого скандала. Это был звук точки. Или самого начала, начала новой жизни, для неё.