Чикаго предстаёт во всей своей жестокой красоте: подпольные бары, перестрелки, ночные огни. Гангстер укрепляет свою власть, не подозревая, что скоро встретит женщину, способную разрушить его холодное равновесие.
Глава первая. Город, который не прощает
Чикаго умел дышать так, что казалось - он живой. По ночам его лёгкие наполнялись дымом сигар, паром из канализационных люков и запахом дешёвого виски, разлитого в подпольных барах. Город не спал. Он ждал - выстрелов, сделок, предательств. И никогда не прощал слабости.
В одном из таких ночных кварталов, где фонари светили вполсилы, а тени знали больше, чем люди, стоял клуб с неприметной вывеской. С улицы он выглядел почти бедно, но за его стенами решались судьбы. Здесь говорили шёпотом и стре@ляли без колебаний.
За столом в глубине зала сидел мужчина, которого в этом городе знали все - даже те, кто никогда не видел его лица. Его имя редко произносили вслух. Достаточно было сказать «он», и разговор заканчивался.
Он был одет просто: тёмный костюм, идеально сидящий на широких плечах, белая рубашка без лишней роскоши. Руки - сильные, спокойные - лежали на столе, будто он мог удержать ими сам город, если тот вздумает вырваться. Его взгляд был холодным и внимательным, как у хищника, который не спешит нападать, потому что знает: добыча никуда не денется.
- Всё чисто, - сказал человек напротив, нервно сжимая стакан.
- В этом городе ничего не бывает чисто, - ответил он тихо.
Его голос не нуждался в громкости. В нём была власть. Та самая, за которую люди готовы уби@вать и уми@рать.
Он поднялся, и разговоры вокруг стихли. Даже музыка на секунду показалась тише. Так было всегда: Чикаго чувствовал, когда он двигался.
Снаружи ночь была холодной. Осень медленно сжимала город в своих пальцах. Машина ждала у тротуара, двигатель работал ровно, как сердце человека, привыкшего к опасности.
Он не смотрел на небо - слишком много раз видел его сквозь дым и огонь. Вместо этого он думал о балансе. Власть - это равновесие. Страх - его валюта. Справедливость - его правило. Жес@токость - необходимость.
И всё шло именно так, как он хотел.
В нескольких кварталах от этого места, в другом конце города, совсем иной мир рушился так же тихо, как падает занавес после последнего аккорда.
Небольшой театр был почти пуст. На сцене стояла девушка. Тонкая, в простом платье, с руками, сжатыми так крепко, будто она держалась за саму себя, чтобы не упасть. Свет ламп подчёркивал её молодость и делал глаза слишком большими для такого жестокого разговора.
- Нам жаль, - говорил директор, избегая её взгляда. - Но публика любит скандалы меньше, чем сплетни.
- Я ничего не сделала… - её голос дрожал, но не ломался. - Это ложь.
Он пожал плечами. В Чикаго правда редко имела цену.
Когда она вышла на улицу, город встретил её равнодушием. Фонари не сочувствовали, прохожие не замечали слёз, а ветер забирался под пальто, словно проверяя, насколько она уязвима.
Она шла, не зная куда. Сцена была её домом, песня - её жизнью. А теперь у неё не осталось ни того, ни другого. Только голос внутри, который всё ещё хотел петь, несмотря ни на что.
Где-то вдалеке хлопнула дверь машины. Мужчина в тёмном костюме сел внутрь, и автомобиль растворился в ночи. Он ещё не знал, что совсем скоро услышит голос, который заставит его усомниться в собственных правилах.
А она не знала, что этот город, отнявший у неё всё, готовится вернуть - слишком дорогой ценой.
Чикаго продолжал дышать.
И судьбы уже начали двигаться навстречу друг другу.
