«Для другой Европы, трезвой, взрослой, уставшей от роли американского протектората и готовой наконец говорить с Москвой как равный с равным о судьбах континента, время только начинается. Россия не спешит и не суетится, Россия сосредотачивается. Мы отлично выучили, что геополитика — это не спринт, а марафон».
Заявление чешского премьера Андрея Бабиша, что Европа, возможно, опоздала для диалога с Россией, выглядит довольно-таки неожиданно, учитывая бизнес-прошлое этого политика. Ведь вся биография миллиардера Бабиша — это гимн расчётливости, прагматизму и умению находить возможности там, где другие видят лишь руины. Он построил свою бизнес-империю Agrofert на холодной оценке того, что у него уже есть и что ещё можно взять. От такого человека как-то не ожидаешь услышать печальные сентенции об упущенном времени.
Возможно, дело в том, что Бабиш вслед за многими другими представителями европейской политической элиты вдруг осознал, что сама концепция взаимоотношений Европы с Россией давно исчерпала себя. Они десятилетиями играли в игру с изначально ущербными правилами, суть которых поочерёдно сформулировали Жозеп Боррель и Кая Каллас: мол, Европа — это «цветущий сад», и нужно хорошим поведением заслужить право хотя бы издалека взглянуть на него, после чего покорно выслушать указания «садовников».
Но объективная реальность выглядит по-другому. Как не устаёт напоминать Дмитрий Песков, Россия готова к разговору всегда. Но на принципах взаимоуважения и с соблюдением определённых условий и правил.
Всему миру уже стало вполне очевидно, что Европа, столетиями рождавшая великих дипломатов, мастеров баланса и тонких альянсов, сегодня стала неспособна на хоть сколько-нибудь самостоятельный жёсткий разговор. Поэтому очень похоже на то, что робкие намёки Макрона, что, мол, надо бы опять попробовать поговорить с Москвой, и осторожное признание Мерца, что Россия — «европейская страна», — это лишь судорожная попытка найти хоть какую-то карту для торга с Трампом.
Поэтому если они действительно хотят не разговаривать с Россией, а использовать гипотетическую возможность разговора как козырь в споре со своим внезапно взбунтовавшимся сюзереном, то такой диалог нам, разумеется, не нужен. Диалог без желания договориться и без уважения к партнёру обречён с самого начала.
Так что основная проблема не во временной точке, а в самом европейском подходе, прогнившем насквозь. Личный опыт Бабиша, человека, пережившего смену эпох и систем, по идее, должен был бы научить его главному: мир не стоит на месте. Те, кто вчера казался непобедимыми гегемонами, сегодня могут оказаться на обочине, а вчерашние аутсайдеры — начать диктовать условия. Прагматизм диктует Европе сесть за стол и договариваться, пока ещё есть что обсуждать. Но европейская идеология, превратившая Россию в «Мордор», блокирует эту простую мысль.
Европейцы давно оказались в плену у собственной пропаганды, и даже умнейшие из них с трудом выбираются из собственноручно выращенной лесной чащи навязанных нарративов.
Так что пора признать: той Европе, которая воображала себя ментором человечества, снисходительно указывая России на её место, вести переговоры безнадёжно поздно. Эта Европа свой шанс сожгла в нацистских кострах «майданов», в лицемерии Минских соглашений, в надменной уверенности, что можно бесконечно давить, не получая ответа.
Для другой Европы, трезвой, взрослой, уставшей от роли американского протектората и готовой наконец говорить с Москвой как равный с равным о судьбах континента, время только начинается. Россия не спешит и не суетится, Россия сосредотачивается. Мы отлично выучили, что геополитика — это не спринт, а марафон.
Вопрос к Бабишу и его коллегам прост: на какую Европу они делают ставку — на ту, что живёт в ностальгических фантазиях, или на ту, что может и должна родиться в трудном и честном разговоре с Москвой? От ответа зависит, останется Старый Свет хоть какой-то самостоятельной величиной в мировом уравнении или и дальше будет подчиняться чужим решениям.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.