Рассказ по мотивам историй, которые произошли с AE
Вот и я решил поделиться двумя необычными, необъяснимыми историями. Про то, как сначала в лесу, а потом уже на болоте повстречался не пойми с кем. Я не единственный кто с этим неизвестным пересекался. У нас раньше, по рассказам деда и бабушки, всё подобное называли одним словом «окаянный». Раньше мои близкие часто бывали в лесу. Весной занимались охотой, летом — рыбалкой, сбором грибов и ягод, косили траву, заготавливали дрова, а зимой работали углежогами. Поэтому приходилось сталкиваться с кое-чем древним. Но местные не любят об этом рассказывать. Вероятно боятся насмешек. Но я их вполне понимаю. Мне ведь тоже, после того как рассказывал о случившемся, приходилось слышать типа «закусывать надо лучше» или «багульника ты на болоте нанюхался». Хотите — верьте, хотите — смейтесь. Но обе мои истории — не из страшных сказок у костра. Это страницы из личного дневника, написанного морозом на снегу и тревогой в груди.
Есть на Среднем Урале места, где не просто лес стоит, а время притихло. Где старые деревья шепчутся о том, что было до людей, а болота хранят в своих чёрных глубинах память иного мира. Местные, чьи давние предки тут пустили корни, знают: не всё, что ходит по тайге, вписывается в категорию охотничьих трофеев. Живу я в деревне, затерянной среди бесконечных лесов и топей. С детства эта земля — и кормилица, и отдушина. Неудивительно, что с детства я часто бываю на природе. Гуляю там при любой возможности, особенно осенью, когда это делаю постоянно. Я увлекаюсь охотой и рыбалкой. Предпочитаю ходить в одиночку, хотя водится в нашей местности кто-то неизвестный. На глаза редко когда попадается, следы не всегда оставляет, но дает о себе знать. Совершенно иначе.
Первый случай пришёлся на конец восьмидесятых. Точный год стёрся, но октябрь тот помню в мельчайших подробностях, будто вчера было. Это была третья декада месяца. Уже неделя, как землю покрыл снег. В тот день охотился на боровую. Снега в лесу было сантиметров пятнадцать, но с ночи началась сильная оттепель, временами даже шел небольшой дождь, было довольно пасмурно, сыро, казалось, влага просто висела в воздухе. Брёл по лесной дороге вдоль опушки, посвистывал-приманивал рябчиков. Следов никаких, впереди абсолютная целина. Ни лисьей петли, ни заячьей двойни — лишь белое полотно, на которое ещё не ступала нога. Влажные хлопья снега облепляли сапоги, бесшумно, лишь изредка слышно было, как хрустит лёд на замёрзших лужах под снежным покровом.
К обеду ноги отяжелели, захотелось присесть. Свернул к поваленной ветром ели. Отошел на двадцать в глубину мелкого осинника к поваленному дереву, сел на него, намериваясь перекусить. С этого места хорошо просматривалась дорога. Только развязал рюкзак, достал завернутый в пергамент пахучий бутерброд с салом, как услышал шаги. Не охотничью, крадущуюся поступь, а резкий, уверенный топот. Кто-то шёл по дороге, грубо ломая наст, и с каждым шагом раздавался сухой, раскатистый хруст. Через минуту между нетолстыми стволами осин показался незнакомый пешеход, его силуэт был хорошо виден. Я старался не смотреть прямо на него, поскольку знаю, что человеческий взгляд притягивает. А у меня в тот момент не было никакого настроения с кем-либо болтать. Боковым зрением заметил, что незнакомец одет во что-то тёмно-серое, сливающееся с тоской дня. Не признал его. Вероятно, это был один из покосников, который пришёл проверить заготовленное летом сено. Его обычно вывозят, когда наступают холода и болота промерзают, что позволяет использовать сани.
Сижу, жую, запиваю горячим чаем из термоса, и в голове роятся досадливые мысли. Незнакомец, чего доброго, всю дичь по дороге распугал. Что делать? Как мне идти дальше? А место вокруг было и впрямь знаковое: справа, в двухстах метрах, гудят провода высоковольтки, от неё влево, точно по моему маршруту, уходит ответвление. Слева же начинается сухое, но топкое болото, заросшее непролазным пикотником — низкорослым, чахлым сосняком. Получается, что нахожусь внутри буквы «П». Заинтересовался, откуда шел этот человек, чтобы не двигаться по подшумленным местам.
Вот тут и началась странность. Покончив с перекусом, я вышел на дорогу и обомлел. Передо мной лежала всё та же девственная белая целина. Ни вперёд, ни назад — ни одного отпечатка сапога. Нигде. Только мои собственные, уже расплывшиеся от влаги следы, уводящие в осинник. Меня будто облили ледяной водой. «Но я же его видел! — застучало в висках. — Слышал, как он хрустел льдом!» Первой реакцией было недоверие к своим глазам. Взял вправо, вышел на высоковольтку, заложил влево круг до самого болота. Затем вышел на свой след и дошел до того места, где ранее свернул в осинник, чтобы перекусить. Однако не было никаких признаков присутствия незнакомца. Снег чистый, как белый лист. Чистый, немой укор. «Он что, бестелесный? — пронеслось в голове. — Окаянный». Плюнул, да и «тьфу!» на него, с досадой тряхнул головой и пошёл дальше, стараясь выкинуть дурь из мыслей.
День, впрочем, завершился удачно, рябчик всё-таки попался на вечерней зорьке. А история стала забываться. Но вечером, за ужином, согретый домашним теплом и чем-то покрепче чая, я, сам не знаю зачем, рассказал об этом матери. И увидел, как лицо её, обычно спокойное и мудрое, побелело. Она не стала смеяться, не отмахнулась. Молча перекрестилась, потом строго посмотрела на меня и попросила хотя бы нынче больше не ходить в это место. Вскоре мне вручили из церкви маленькую нательную икону святого Николая Чудотворца, с которой я не расстаюсь до сих пор. Вот и, казалось бы, всё. Вроде ничего серьёзного, и даже поначалу особого внимания не обратил. Но...
Второй случай, словно в насмешку, произошёл ровно десять лет спустя. И всего в трёх километрах от того места, где повстречал бестелесного пешехода. Но обстоятельства были словно вывернуты наизнанку. Вероятно, многие замечали на верховых болотах узкие просеки-визирки шириной около полутора метров, которые не зарастают десятилетиями. Иногда снят неглубоко слой грунта, торфа. Может, у них еще и противопожарное назначение. Таёжники и другой лесной люд, скорее всего, замечали, как хорошо сохраняются следы на моховых болотах во время заморозков. Даже если нет снега на мёрзлом мху, всё равно чётко видны следы, даже протектор от сапога.
Во втором случае тоже был октябрь. Снега ещё не было, но ночью ударил крепкий заморозок. Лес стоял, окутанный хрустальным звоном: каждый лист, каждая травинка, покрытая инеем, звенела при малейшем дуновении. Я снова отправился на охоту и бродил вдоль кромки болота, привлекая рябчиков своим манком. По просьбе домашних решил заодно приглядеться к клюкве. Год был не ягодный, и прошлогодние запасы, хранящиеся в дубовой кадке в подполе, уже подошли к концу. Покружив с ружьём у края и не видя дичи, я достал армейский котелок и углубился в болото, высматривая в замшелых кочках пятна багровой ягоды. Её было мало. Собирал, петлял между низкорослых сосенок-карликов. Потом решил углубиться в болото подальше. Но там оказалось ещё хуже.
И в один момент, возвращаясь на свою старую тропу, увидел рядом со своими следами другие. Чёткие, аккуратные, маленькие. Размер — с детскую ладошку, тридцать третий, от силы тридцать четвёртый. С небольшим, но явным каблучком. «Бабы или девчонки какой», — мелькнула первая мысль. Удивился, но не придал значения.
Через полчасика, попетляв в поисках ягод, вновь выхожу на свой след. И вновь вижу эти следы. Каблук чёткий, проходят непрерывные параллельно моим. Тут уже стало не по себе. Женщины или дети в одиночку на такие болота осенью не ходят. Не принято. Да и опасно. Я остановился, вгляделся. Следы были идеальны, будто только что проштампованы на воске. Ни дрожи, ни соскальзывания. Я свистнул — свист затерялся в безмолвии болота, не вызвав ни отклика, ни шороха.
Тихое, холодное бешенство стало подниматься внутри. Что за игры? Я намеренно усложнил маршрут, сделал неожиданную петлю, резко пересёк одну из тех самых визирок и, отойдя на пятнадцать метров, замер за толстым стволом корявой сосны. Снял ружьё с предохранителя. Стоял, не дыша, впиваясь глазами в ту полосу, которую только что перешёл. Минуты шли. Ни звука, ни движения. Только собственное сердце, отдающее глухими ударами в ушах. Никого.
Не выдержав, я через 10 минут вернулся к визирке. И увидел то, от чего кровь действительно стынет. Маленькие, чёткие следы выходили из чащи, аккуратно шли за моими… и обрывались. Ровно в пяти метрах от того места, где я стоял в засаде. Не уходили в сторону, не растворялись — просто заканчивались, будто их хозяин в этом месте шагнул с земли в пустоту. На мху не было ни вмятин, ни намёка на продолжение. Точка. Плюнул. Прямо на эти следы. Развернулся и пошёл прочь, больше не оглядываясь.
…Да, потом я вспоминал рассказы отца. Как на этом самом болоте его гончие, умнейшие псины, срывались и с бешеным лаем гоняли кого-то невидимого. Но ни разу — ни он, ни другие охотники — не видели зверя. Ни мелькания шерсти, ни всплеска воды. Бабка моя, старая, как сами эти горы, говаривала, прищуривая глаз: «Они, окаянные, взгляда прямого не любят. Только краем глаза — увидишь. В лицо посмотреть захочешь — ан нету уже никого. Только след да холодок за спиной».
В общем, кто-то обитает здесь. Но кто это? Дух ли древний, проклятый ещё старой верой? Призрак ли этих мест? Нечто, для чего у науки слов нет? Не знаю. Но факт — есть. Живёт тут по соседству. Бестелесный. Необъяснимый. Окаянный.
Но бросать из-за него охоту, забрасывать ружьё — не в наших правилах. Живём рядом. Пока — мирно. Но иконка Николая Угодника на шее не снимается. И взгляд в лесу я теперь бросаю чаще — не только в упор, но и смотрю краем глаза. На всякий случай. Потому что в этих лесах не только зверь дикий водится. Обитает кое-что постарше, пострашнее и совсем, совсем неизвестное.
Это не единственный подобный случай, читайте: 1)«ОНО. Встреча с неведомым. Вряд ли, когда такое забудешь» 2)«Таинственный незнакомец в ночном лесу»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1) Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика, 4)Загадки времени/пространства, 5)Харчевня у поганых болот. Страшная история охотника Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ