Плавание: повесть о вечной жизни на Манхэттене (ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ)

Остров мертвых

По дороге домой А. все думал о коллекции Джулиано, и о том, с какими глазами и каким голосом он говорил про портрет Лизы. О судьбе Юли и о несчастной Йолин, и вдруг кто-то схватил его сзади за плечо, он обернулся и увидел ее.

- Пожалуйста, только не уходи! - сразу начала плакать Йолин. Ее медово-рыжие волосы растрепались, глаза были опухшими от долгих слез, и он заметил грязное пятно на ее светло-зеленом платье, видимо, она что-то пролила на себя.

- Йолин, я... - не знал что сказать А.

Она схватила его за руку, продолжая жалобно просить:

- Пожалуйста, заступись за меня перед Джулиано! Попроси его вернуть меня обратно! Ты не понимаешь, как это для меня важно! Он сделает все, о чем ты его попросишь!

- Что ты говоришь?! С какой стати?

- Ты не понимаешь! Ты не знаешь! - истерично кричала Йолин, - Ты важен для него! Все это время в Хэмптонсе он говорил только о тебе! О тебе и твоих картинах! Я знаю, что если ты попросишь его, то он это выполнит! Попроси его простить меня!

И она зарыдала совсем уже бесконтрольно, навзрыд.

- Йолин, мне тоже нравятся его работы, но поверь мне, у меня нет никакого влияния на Джулиано. Тебе нужно ехать домой и успокоиться. Жизнь ведь на этом не заканчивается.

- Ты не понимаешь! - продолжала плакать она, но уже не так горестно, а по-другому - с обреченностью, без какой-либо надежды, - Я умру без него! Я точно умру! Я это точно знаю. Я умру очень скоро.

- Йолин, что ты говоришь? - поразился ее словам А. - У тебя ведь есть подруга в Нью-Йорке, езжай к ней и успокойся, ложись спать, а когда ты проснешься, все будет по-другому.

Говоря это, он поднял руку, чтобы поймать такси, и желтая машина притормозила рядом. Он посадил ее на заднее сидение, она ничего не сказала и только посмотрела на него на прощание глазами, в которых застыло ужасное отчаяние, совершенное отчаяние, почти безразличие к тому, что случилось с ней и что ждет ее в будущем.

От встречи с ней осталось тягостное впечатление. А. зашел в дели, чтобы купить фруктов, затем, вспомнив, что его запасы травы на исходе, позвонил Силки.Тот сказал, что еще лежит в постели и вообще сможет зайти только ближе к вечеру. (Силки не ценил его как покупателя, ведь он брал только траву, а она стоила ничтожно мало в сравнении с кокаином. Он вообще стал иметь дело с А. только из-за протекции Джулиано). Поднявшись в свою квартиру, он сходил в душ, переоделся в домашнюю одежду (каждый раз, открывая свой шкаф, А. с благодарностью вспоминал мексиканцев из прачечной, которые так красиво и ровно складывали в аккуратные стопки его идеально чистые и отглаженные вещи), затем ему захотелось навести порядок в квартире, он вернул обратно в гостиную стол и стулья, помыл бокалы, затем помыл фрукты, выложил их в большую желтую миску, сел на диван и поставил на стол перед собой. Фрукты выглядели очень красиво (вернее, это были в основном ягоды): голубика, малина, черешня, абрикосы, яблоки и несколько персиков. Он с удовольствием смотрел на них, но есть не хотелось. Как будто кто-то нажал в его мозгу специальную кнопку, блокирующую голод, и не отпускал ее. И тогда А. вдруг увидел на полу пакетик из-под кокаина. За мгновение он сообразил, что изнутри этот пакетик весь в кокаине, особенно много его скопилось в районе швов, быстро поднял его и, проклиная наркотики, вывернул.

Желание кокаина было в миллиарды раз больше, чем самый сильный голод, который он когда-либо ощущал.

В пакетике было немало остатков. Он почувствовал облегчение, свернул себе косяк, а после даже съел несколько ягод.

Ему вдруг захотелось спать. Он прошел к себе в спальню, лег под одеяло и быстро заснул. С портрета на него смотрела Лиза. И ему приснилось, что он опять в ее комнате, а она сидит в своем белом кресле с высокой спинкой.

А. находился у окна, прислонившись к подоконнику и смотрел прямо на нее, и она сказала:

- Я очень люблю эту комнату. Ты знаешь, раньше я жила с пустыми стенами, а потом решила полностью покрыть их...

- Я всегда хотел спросить тебя, - начал А.. совершенно забыв о ее смерти, блуждая глазами по стенам, - Почему ты выбрала именно эти репродукции? Очень оригинальный выбор, и в то же время между всеми этими картинами есть что-то общее...

- Я просто повесила то, что мне захотелось. Что первое пришло в голову. Нужно всегда делать первое, что приходит в голову.

Она права, - подумал он.

- Я так довольна тем, что она именно такая. Мне было бы тяжело, если б стены были пустыми... Тем более - такой вид из моего окна! Что не хочется смотреть...

- Почему? - не понял А. Ведь из ее окна видна была Фонтанка, и Лиза всегда любила этот вид.

- Ну как же! - спокойно улыбнулась Лиза, - Ты не помнишь? Посмотри в окно.

И тогда он оглянулся и увидел (но не сквозь стекло, потому что его не оказалось) клубящийся далеко внизу желто-серый дым над землей. Это был страшный пейзаж, настолько тягостный, настолько далекий, и разглядеть, что именно находится внизу и является источником этого серо-желтого дыма, было невозможно, и красное умирающее солнце светила снизу, уползая в этот желтый туман. И в то мгновение, когда он увидел пейзаж, наконец вспомнил, что Лиза умерла, и что ему снится сон, и понял, что все же она сейчас рядом, но, уже поворачивая голову обратно, чтобы увидеть ее лицо, он проснулся в своей постели от звонка в домофон.

Он никогда и никому не смог бы описать своих чувств в этот момент. Как будто мучаясь от сильной боли, он, шатаясь, встал, медленно прошел к двери и нажал на кнопку “открыть”.

Он прокручивал в памяти только что произошедший во сне разговор и с ужасом представлял опять тот дымный пейзаж далеко внизу, стоя у открытой двери, и вдруг увидел поднимающихся по лестнице трех белых мужчин. Они явно шли к нему, но А. не мог понять, какая у них может быть причина. Они вежливо поздоровались, уточнив его имя, и по виду явно хотели пройти в его квартиру, но замечая недоумение А., не решались, и тогда один из них сказал:

- Мы от Джулиано Манчини, за картиной. Мы не ошиблись?

И тогда он понял, что они пришли забрать ее портрет.

Как заколдованный, без единой мысли, он следил за тем, как они бережно запаковали его, вынесли из спальни, а затем и вообще из квартиры. Он следил, как они спускают его вниз по лестнице. И только когда процессия исчезла из виду, он закрыл дверь.

Все в том же странном состоянии - неспособный сосредоточиться на какой-нибудь мысли - он медленно прошел на террасу, освещенную вечерним солнцем, и тут опять раздался звонок домофона.

Силки весело взбежал по лестнице, сказал приветственно “What’s up man”, достал из внутреннего кармана кофты унцию травы, а затем из другого - обширный туго набитый пакет с белым порошком.

- Это... - попытался возразить и не позволить ему положить кокаин на стол А.

- Это от Джулиано, man, - невинно остановил его Силки, и даже попытался успокоить, - Не отказывайся, он будет недоволен, для него это ничто, man, он уничтожает такие количества, что страшно подумать!.. А я побежал. Have fun.

И Силки, как будто спеша убежать, пока А. не всунул ему обратно кокаин (и А. отметил это, ведь обычно тот стремился завязать разговор, покурить вместе косяк, и его было сложно выгнать), приоткрыл дверь, протиснулся в щель и исчез.

Оставшись один на один с пакетом кокаина, А. первое время смотрел на него, оценивая свое положение. Он понимал, что Джулиано сделал это из дружеских чувств, но так же понимал, что Джулиано стремится сделать его жизнь похожей на свою, а кокаин - это часть его существования, и так же понимал, что этот наркотик очень опасен. Пожалуй, один из самых опасных, - подумал А. И он знал, что жизнь без кокаина сильно отличается от жизни с ним, но что всех достоинств и недостатков этой жизни он еще не знает, и недостатки могут быть более значительными, чем он пока воображает, но при этом он знал, что, конечно, все равно не удержится в будущем, поэтому бессмысленно отказываться и сейчас.

Но этот пакет нужно все-таки вернуть Джулиано, - подумал он, открыл пакет и стал делать себе первые две дорожки.

Затем он потянулся, чувствуя вернувшуюся физическую силу и бодрость, и хорошее настроение, и стал сворачивать себе большой косяк. Он попытался привести мысли в порядок - они тут же сложились в цельную картину: Джулиано полюбил портрет Лизы и ценит меня как художника, жизнь Джулиано сильно отличается от жизни обычных людей, и особенно страшно думать о его коллекции в черной бархатной коробке, Джулиано не может жить без женщин, но на самом деле в этом нет ничего странного, просто другие не могут себе позволить жить так, как он, возможно, его пристрастие к женщинам чрезмерно, но ведь он художник, и, более того, его художественная деятельность основана на женских лицах и телах. Тогда он стал думать о концепции Джулиано - о душах, заключенных в изображениях. Он помнил прекрасно сюжет романа Оскара Уайльда Портрет Дориана Грея и помнил также о взглядах древних египтян (они считали, что изображенное художником событие, например, то, которое произошло в мире мертвых, действительно имело место быть, поэтому художникам заказывали конкретные картины, и это было важнейшей частью загробных ритуалов, а сам художник, конечно, считался очень важной в мистическом плане фигурой). Но, конечно, А. не воспринимал всерьез заявление Джулиано о том, что ему принадлежат души всех этих женщин, чьи фотографии он хранит.

Чувствуя вернувшиеся силы, он решил пройтись, занюхал еще кокаина, взял сигареты, телефон, кошелек, повесил на шею ключ, надел кожаные шлепанцы, черные винтажные очки и в той же домашней одежде (то есть в синих пижамных штанах и тонкой серой майке) спустился на улицу, где прекрасный солнечный вечер озарял зеленеющий низкоэтажный Гринвич-Виллидж. Он немного прогулялся, стараясь прокладывать маршрут по тем улицам, где сохранились почти в первозданном виде милые домики в три-четыре этажа с разноцветными ставнями, построенные в девятнадцатом веке. Особенно нравились ему таунхаусы, чьи маленькие крыльца были уставлены кадками с цветами и устланы разноцветными ковриками, а рядом по стенам вился плющ, им же оплетены изгороди, под окнами аккуратные клумбы с тюльпанами…

Он подумал о том, что такие особнячки очень дорого стоят и редко выставляются на продажу, но, в любом случае, вряд ли за всю жизнь он напишет достаточно картин, чтобы позволить себе жить в таком таунхаусе.

Ему вспомнилась питерская мрачная двухкомнатная квартира, в которой он прожил восемь лет, и он ужаснулся тому мраку и пустоте, в которой так долго обитал. Прошлая жизнь казалась сном, казалась далекой и нереальной. Он не мог понять, как же выдержал столько лет в почти полном одиночестве, как мог он так упорно рисовать каждый день, каждый день видеть тот пейзаж из окна, каждый день ходить по набережной Фонтанки. Он вспомнил Юлию. Подумал о ее письмах, насыщенных комплиментами, и они показались ему фальшивыми. Как будто она просила извинения за то, что бросила его и даже не собирается возвращаться.

И вновь сказал себе - да, я стану писать обнаженную натуру.

Для хорошего ню нужна хорошая модель. Он жалел, что так и не написал Юлию обнаженной. Но теперь, - думал он, - и не стоило бы ее рисовать.

Он дошел до маленькой треугольной площади с четырехъярусным фонтаном и сел на скамейку, это было единственное свободное место, вокруг звучали голоса, заглушавшие журчание воды. Рядом человек играл на скрипке и ему щедро подавали прохожие. Высокая молочно-белая колокольня на фоне заката выглядела совсем не так, как ночью.

Вдруг он заметил девушку, сидевшую вместе с подругой на другой скамейке, и снял очки. Внешность ее показалась ему очень необычной, но А. никак не мог понять, что же особенного в этих темных гладких очень длинных волосах, и в этом лице, которое не похоже ни на одно из виденных им раньше. Она о чем-то оживленно говорила с блондинкой-подругой, не замечая нашего героя. Вдруг к ним подошла еще одна девушка, и А. все понял, так как у нее были такие же гладкие длинные темные волосы, точно такой же необычайный цвет. И лицо похоже, но без той поразившей А. красоты. Когда он увидел их обеих рядом, то понял, что они индианки, исконный народ Америки.

Одеты они были очень просто - шорты, кеды и маечки, а блондинка была в ярких малиновых лосинах. Дул легкий но прохладный ветерок, светило яркое вечернее солнце, А. закурил сигарету, продолжая наблюдать за ними. Он увидел, как та, которая ему понравилась, красивым движением руки откинула длинные тяжелые и темные гладкие волосы, взяла из рук старшей сестры бутылку с водой и сделала глоток, все еще не чувствуя, что на нее кто-то смотрит.

Он разозлился на себя за то, что не взял, как обычно, блокнот и карандаш на случай, если ему захочется зарисовать какой-то вид. Тогда можно было бы быстро сделать ее оплечный портрет, подойти, показать рисунок и предложить стать моделью для портрета маслом на холсте. И тогда он подошел к ним и сказал, что он художник, что рисует портреты, и, обратившись к понравившейся, спросил, не согласится ли она стать его моделью.

Когда он только подошел и заговорил, то понял, что уже произвел огромное впечатление. Они смотрели на него так, будто он знаменитость, и он заметил скользнувшие по ключу на его груди взгляды. Когда поняли, что он художник, на их лицах появились счастливые улыбки, такие счастливые и немного застенчивые, как будто они не могли поверить вдруг случившемуся счастью. Услышав его предложение, понравившаяся ему девушка две секунды молчала, глядя на него как-то странно, долгим взглядом, в котором было слишком много чувств, но все эти чувства совершенно точно были ей приятны, и сказала:

- Я в Нью-Йорке ненадолго. Только на две недели, мы вчера приехали. Я слышала, что картины не за один день рисуются...

И он увидел, что, сказав это, она испугалась, что он сейчас ответит “очень жаль, но две недели слишком мало” или что-то такое.

- Иногда я пишу картины очень медленно, а иногда быстро, но я уверен, что двух недель мне хватит, особенно если у вас есть много свободного времени.

- Было бы мило, если бы вы еще показали нам Нью-Йорк в свободное от работы время, - грубо сказала другая индианка, но при этом как бы подтверждая положительный ответ своей сестры.

Тогда А. вежливо начал рассказывать, сев рядом с понравившейся на скамейку, что он сам недавно живет на Манхэттене, и что он из России, и что живет недалеко и, если они хотят, может показать им свои картины. Они тут же легко согласились, а младшая индианка ничего не сказала и прятала от А. глаза. Он понял, что она трепетно слушает любое его слово и до сих пор боится, не сорвется ли что-нибудь, а кроме того просто боится показывать ему свое слишком очевидное счастье.

По дороге он узнал, что индианки приехали в гости к блондинке, которая живет в Нижнем Ист-Сайде и учится в Нью-Йоркском университете, и что младшей нет еще двадцати одного года, а только двадцать, а значит они не могут пойти ни в бар, ни в клуб, и очень от этого страдают, потому что на Манхэттене с этим очень строго, они уже пытались, но их не пустили. А он рассказал им, что в России в клубы и бары ходят с восемнадцати. Они весело болтали с ним и старались понравиться, действительно понравившаяся молчала, глядя себе под ноги.

Когда они поднялись в его квартиру, то первым делом увидели Колокольню и Никольские ряды, испугались, он объяснил, что это виды Санкт-Петербурга, где он жил раньше, стали рассматривать нью-йоркские картины - долго ахали и восторгались, взглядывая на А. уже не с прежней заинтересованностью, а с болезненным обожанием, младшая индианка посмотрела прямо ему в глаза, когда ее сестра и подруга не могли этого видеть, и улыбнулась.

К моменту ее отъезда ню было готово. Он не был уверен в том, что индианка согласится раздеться, и заранее убеждал себя в том, что если она откажется, то он нарисует только лицо, и это, может быть, даже лучше, но когда он сказал ей (они были одни, ранним утром она пришла к нему домой), что хотел бы рисовать ее обнаженной, если это возможно, она быстро и просто ответила:

- Это возможно, - и опять улыбнулась, глядя прямо ему в глаза.

Сначала он делал карандашные наброски лица, показывал ей, она не могла на них наглядеться. Она рассказывала ему о себе, он часто пропускал ее слова, и она это заметила и стала просто молчать, но с тем же выражением счастья. Каждый вечер он вынужден был проводить время с ней, ее подругой и сестрой, он водил их по разным барам, куда они так рвались (когда они заходили туда с ним, то у них не спрашивали документы) и поил алкогольными коктейлями, они пили с жадностью. Он решил рисовать ее на террасе и купил цветной тонкий ковер, на котором воображал ее сидящей. Когда он сказал ей, что теперь хочет сделать несколько набросков тела, она спросила, нужно ли раздеваться прямо сейчас. Он сказал, что когда ей хочется, и она ответила:

- Лучше сейчас.

Он предложил ей раздеться прямо на террасе, постелил там ковер, сказал сесть в любой позе, как ей удобно, завернул себе косяк, пока она раздевалась, потом вышел на террасу и долго рассматривал, прежде чем начать писать. Она застыла как статуя.

Когда до ее отъезда оставался всего один день, они все втроем пришли вечером к нему домой, чтобы посмотреть на законченный портрет. Сестра и подруга говорили, что он написал ее не совсем такой, как в жизни, несмотря на вроде бы очевидное внешнее сходство с оригиналом. Ей самой картина нравилась ужасно. Они сфотографировали ню, и А. подарил ей все сделанные наброски, а когда им следовало бы уже уходить, она тихо сказала ему (остальные находились на террасе):

- Can I stay? Я говорила с ними, и они обещали уйти, а я останусь.

- Yes, I want you to stay, - ответил он.

И они ушли, а младшая осталась, утром А. посадил ее в такси, и на прощание она сказала ему:

- Напишешь мне письмо, когда будет твоя выставка, где будет мой портрет?

- Конечно, я напишу тебе.

- Я уверена, что все будут любить твои картины, - сказала она, посмотрела на него последний раз, и в ее взгляде не было никакого упрека, никакого тайного скрытого смысла и притворства, только восхищение, и уехала.

За все это время А. ни разу не виделся с Джулиано, только один раз говорил по телефону, рассказал, что нашел модель для ню и работает. Кроме того, он сказал Джулиано, что хочет вернуть ему кокаин, но тот возмутился:

- Как ты можешь? Пусть хоть лежит у тебя на случай, если я приду в гости. Это тебе подходит?

- Ок, Джулиано, - сказал А., - Но в том-то и дело, что я тогда буду его понемногу оттуда брать, и это неизбежно.

- Разумеется, это неизбежно, - ответил Джулиано недовольно , - Поверь мне, что кокаина сильней всего хочется - когда его нет. Но если он будет все время лежать под рукой, то тогда легче ему противостоять.

И это оказалось правдой. За все эти две недели А. не подходил к пакету. Более того, просто забыл о нем, он был увлечен работой над ню.

Посадив индианку в такси, он вернулся к себе и вспомнил. Медленно, но неизбежно, подошел к кухонному ящику, где хранился пакет, и открыл его. Он смотрел на него около минуты, вспоминая слово “неизбежно”, он не винил себя и не убеждал себя закрыть ящик, он просто смотрел на него, как смотрят на нечто красивое. И действительно, в этом блестящем белом порошке (он уже вынул пакет и сделал две дорожки) была красота, но пугающая, этот блеск гипнотизировал, завладевал душой.

Употребив кокаин, А. некоторое время просто сидел на диване, затем рассматривал портрет индианки, потом полежал на террасе, сходил в душ, позвонил Джулиано и, договорившись встретиться с ним в фитнес-центре, отправился туда.

- Неужели! - сказал Джулиано, увидев А. - Закончил?

- Почти, осталось доделать еще некоторые детали, там много растений вокруг нее, те, что у меня на террасе. Она уехала сегодня.

- Покажешь мне?

- Когда все доделаю.

- Нет, это невыносимо! - пожаловался Джулиано, - Я хочу сегодня!

- Можно сегодня, - с удовольствием согласился он, - Я всегда, почти без исключения, рисовал только русских, а это вообще другое! Совсем другая природа. Другой континент! Хорошо, что я начал с нее, это же ее земля - Америка.

- Да, это отлично, - согласился Джулиано. - Индианки вообще редко встречаются.

Когда они расположились в шезлонгах, А. спросил Джулиано, что у того нового, что он делал эти две недели, и он ответил:

- Я отлично проводил время. Просто прекрасно. Я гулял, я веселился, я провел много времени в ботаническом саду, я сделал одно ню - с той темненькой. Но я понял, что она не годится для моей коллекции.

- Почему?

- Это нельзя так просто объяснить, - сказал Джулиано, - Я понял это сразу, когда она пришла тогда, когда она стояла в дверях в длинном зеленом платье. Я сам теперь поражаюсь, как я мог думать, что она пригодна еще для чего-то, кроме ню. Да и ню не очень-то хорошее. Знаешь, А., меня так поразила твоя способность находиться в одиночестве, что я тоже решил попробовать.

- Джулиано, ты серьезно? - не поверил А.

Джулиано снял очки и посмотрел ему в глаза.

- Совершенно серьезно. Я же говорю - я провел много времени в ботаническом саду, а туда я всегда хожу один. Кроме того, рядом со мной сейчас просто нет такой девушки, которая вызывала бы желание быть с ней. Кстати, Йолин умерла.

Он сказал это так обыденно и просто, что А. не сразу понял смысл этих слов.

- Йолин умерла?

- Да, - так же невозмутимо ответил Джулиано.

- Как? И откуда ты знаешь?

- Ее подруга мне рассказала. Она позвонила мне - оставила сообщение, я перезвонил и узнал подробности. После того как ты встретил ее на улице и посадил в такси, она приехала к подруге, та ее долго утешала, но, видимо, и злорадничала. Вечером они поехали веселиться, и Йолин этого очень требовала, говорила, что сегодня же забудет старого Джулиано, они поехали по клубам, и в одном из них познакомились с компанией мужчин, у которых было много кокаина, которые пригласили их к себе в отель, но подруга Йолин некрасивая, поэтому она в итоге поехала к себе, а Йолин отправилась с ними куда-то, а потом ее нашли мертвой. Она не была изнасилована, ее даже никто не тронул, и все ее ценные вещи были на месте, просто она приняла coke and dope.

- Что? - не понял А.

- Кокаин с героином! - пояснил Джулиано, - Героин и сам по себе может убить любого, а вместе с кокаином это верное дело для такой жадной маленькой девочки. Слишком большая доза. Ей стало плохо, она потеряла сознание, они испугались и оставили ее на улице. Она впала в кому, умерла в больнице в тот же день.

Все это он говорил спокойно, но в его голосе сквозило презрение к Йолин, и ни тени сострадания там не было.

- Зачем же она это сделала?! - сказал А., которого рассказ Джулиано опечалил ужасно, уничтожил его прежнее прекрасное настроение. Он почти чувствовал свою вину. Так ярко вспомнилось ее заплаканное лицо, а потом он вспомнил фотографию страстной Йолин, которая хранится в черной коробке.

- Я сегодня долго смотрел на ее портрет, - как будто проникнув в мысли А. и не отвечая на его вопрос, сказал Джулиано. - Но мне совсем не жаль ее. Мне достаточно вспомнить ее целующейся с Силки и жалость исчезает. В том-то и дело, я знал, что она готова изменить мне из ненависти с любым человеком, но это не то. Я иногда сомневался в этом. Поэтому мне нужно было это увидеть - и я подкупил Силки.

- Я не понимаю, Джулиано! Зачем?!

- Чтобы мне не было ее жаль, - просто ответил Джулиано, - Иначе я бы не смог ее выгнать. Она мне надоела, но я бы не смог просто так ее выгнать. Мне нужен был яркий образ, вызывающий во мне эстетическое неприятие. Отвращение!

- Джулиано, пойдем ко мне, - предложил А.

- С удовольствием. Я очень хочу увидеть твою индианку.

Всю дорогу в такси они молчали. Джулиано выглядел так, словно у него чудесное настроение. Вертел в руках очки. Он был одет в светло-серые рваные джинсы, белую рубашку, голубой пиджак и серые высокие конверсы.

А. всю дорогу думал о смерти Йолин и о том, как она говорила ему:

- Я умру без него! Я точно умру! Я это точно знаю. Я умру очень скоро.

Пока они поднимались в квартиру, Джулиано что-то насвистывал. Переступив порог, сразу спросил, где картина, и, войдя в спальню, стал, улыбаясь, рассматривать индианку.

- Невероятно! - сказал Джулиано, - Это ведь первое твое ню после Академии?

- Да, - подтвердил А., но не испытал никакой радости от похвалы Джулиано, потому что все еще думал о смерти Йолин.

- Не буду ничего говорить. Ты сам знаешь, что у тебя хорошо получилось, - и прибавил, - She looks like a virgin.

- Нет, Джулиано, she is not, - сказал А,

- Да, встретить девственницу на Манхэттене еще сложнее, чем индианку, - с неудовольствием сказал он, наконец оторвался от картины и взглянул на А. - Надеюсь, у тебя тот пакет еще не кончился? Я умираю.

А. достал кокаин и Джулиано воскликнул:

- Да ты вообще к нему не прикасался!

- Прикасался несколько раз, в том числе сегодня.

- С индианкой? - поинтересовался Джулиано.

- После.

- Это оригинально, принимать кокаин - после визита женщины, - засмеялся он, - Я еще не слышал о таком.

Они уничтожили по две дорожки, и сразу еще по две, расположившись на диване в гостиной, сидя рядом плечом к плечу.

- Джулиано, ты не хочешь мне рассказать что-нибудь еще про твою коллекцию? - вдруг спросил А., сам не зная, чем вызван этот вопрос, но ему вдруг захотелось его задать, и он не смог сдержаться.

- Ты угадал, я хочу, - ответил тот спокойно и с удовольствием, внимательно глядя на А. - Ты веришь в мистическое, А.?

- Что это значит, Джулиано?

- Замечал ли ты в жизни удивительные совпадения? Например, когда ты думаешь о ком-то - и в эту секунду видишь его на улице, или он звонит в твою дверь. Или, бывает, люди все время встречают друг друга на Манхэттене, а потом, наоборот, годами не могут встретиться, хотя живут в одном районе. Или иногда говоришь человеку что-нибудь, а он вдруг признается, что только что об этом думал. Со мной это происходит постоянно. Я имею в виду - очень часто я угадываю мысли людей, но редко кто-то угадывает мои. А ты угадал, я действительно хотел тебе рассказать кое-что о моей коллекции. Самое главное. И это тоже основано на совпадениях.

- Я читал у Юнга об этом, о совпадениях, - сказал А. - Он даже работал над теорией...

- Синхронистичности, - сказал Джулиано, кивнув, - но, на мой взгляд, все его рассуждения об этом просто bullshit. Он никак это не объясняет. Он просто описывает эти удивительные случаи и заключает, что они бывают, и что они не зависят ни от времени, ни от пространства. Он выдумал название для своей теории и нашел отличные примеры, но самой теории нет. Есть только слово синхронистичность. Самое ценное его наблюдение - новички в азартных играх действительно выигрывают намного чаще, чем заядлые игроки. И он даже объясняет: потому что им этого очень сильно хочется. Просто заядлые игроки устали хотеть. Но все его наблюдения для моего случая бесполезны. Дело в том, что я знал, что Йолин должна умереть. Почти все они, чьи фотопортреты я храню в черной коробке, уже умерли. Вот то совпадение, о котором я говорю.

- Джулиано, - сказал А., разглядывая его спокойное лицо и внимательные темные глаза, в которых было явное желание произвести впечатление, - Откуда ты знаешь, что все они умерли?

- Я не знаю обстоятельств смерти каждой из них, - ответил Джулиано, - После расставания я обычно отсылаю их вон с Манхэттена, чтобы не встретить случайно на улице. Хотя дело совсем не в том, что я боюсь их встретить, но мне совершенно не хочется встречаться с ними снова. Одним словом, я не знаю дальнейшей судьбы каждой из них. Но я чувствую, когда они умирают. Каждый раз. Если это происходит в тот момент, когда я сплю, то я вижу необычные сны, символизирующие их смерть. Понимаешь?

Он поинтересовался совершенно безэмоционально, как будто спросил, хорошо ли слушает и не отвлекается ли А., и продолжил, закуривая длинную мальборо лайтс:

- Если в этот момент я не сплю, то я это чувствую, но это сложно объяснить. И происходит какое-нибудь мелкое событие, символизирующее смерть. Например, падает и разбивается чашка, или ваза с цветами, или разбивается оконное стекло, или статуэтка, изображающая женский силуэт, я помню этот случай, это произошло в антикварном магазине... Это была очень красивая статуэтка... Я давно уже привык к этому, и давно убедился в том, что после расставания, очень скоро, иногда сразу, а иногда чуть позже - они умирают. Ты видишь этому объяснение? Я знаю, как это объяснить.

- Как?

- Они не любили меня, - просто и как-то по-детски капризно ответил Джулиано, невинно глядя на А. своими темными грустными глазами.

- Этим ты объясняешь все эти совпадения? - удивился А.

- Подумай сам, - предложил Джулиано, - Я никогда не скрывал ни от одной из них существования этой коллекции. Я предлагаю стать ее частью, и ни одна еще не отказалась. Я всегда делаю портрет до физической любви, а не после. Это как с кокаином. Делать после было бы глупо. Кроме того, они имеют возможность сфотографироваться и уйти, но ни одна не ушла. Все решали остаться. Я вступаю в связь с женщиной только после того, как она скажет, что любит меня. Мне обязательно нужно это услышать.

- Ты задаешь этот вопрос? - еще более удивился А. Он сам никогда никому не задавал этого вопроса.

- Если она не говорит сама, то я спрашиваю. И всегда слышал только положительный ответ. Но на практике выходит обратное. Они меня ненавидят. За исключением Юлии, конечно…

А. только сейчас вспомнил о том, что и она входит в коллекцию Джулиано. И что она выкрала свою фотографию из черной бархатной коробки.

- Джулиано, неужели... Она узнала, что все умирают?

- Нет, мой друг, она не знала этого. Я в этом убежден. Она не знает ничего об их судьбах. Я же говорил - просто она очень необычная женщина, тонко чувствующая, понимающая некоторые истинные причины вещей. Она бросила меня и уехала с Манхэттена. Перед побегом незаметно побывала в гардеробной и забрала свой портрет. Когда я узнал, что она уехала... она оставила мне письмо, которое я до сих пор помню наизусть, но пересказывать не буду... Одно упоминание этого итальянца!.. Узнав о том, что она уехала, я первым делом решил взглянуть на ее фотографию, но ее не оказалось в коробке. Я думаю, что она сделала это интуитивно. Ей не хотелось, чтобы ее лицо было среди других. Ей хотелось быть изображенной на таком портрете, который сделал ты. Вернее, она хотела бы, чтобы кроме нее ты больше никого не писал. Это совершенно точно, поверь мне. Или хотя бы - чтоб она была изображена на портретах разных художников. Чем она и занимается. Она копирует меня! Только по-своему, по-женски. И эти портреты принадлежат ей. Фотография, которую сделал я, и работа, которую сделал ты. Прошло восемь лет с тех пор, как она бросила меня. И знаешь, что ее ждет?

- Что? - послушно спросил А., разглядывая спокойное лицо Джулиано.

- Старость. Она стареет. Ей тридцать лет. Через десять лет она совсем потеряет свою молодость. А еще через десять... Грустно об этом думать, не правда ли? А Йолин и другие девушки с моих портретов умерли молодыми.

- Не думаю, что они согласились бы быть твоими моделями, если бы знали, что их ждет после расставания с тобой.

- Но ведь каждая из них говорила, что умрет без меня! Я всегда прошу сказать это. Они говорят. И потом умирают.

- Ты не пробовал не просить говорить это?

- Нет, я не могу без этого. Мне обязательно нужно это слышать. Я люблю это слышать, - в его голосе опять послышался капризный мотив, затем он прибавил изменившимся мрачным голосом, - Я всегда делаю то, чего мне хочется. Я не желал им смерти. Я просто хочу слышать, что меня кто-то любит. Кроме того, у меня совершенно особенные отношения со смертью. Давай примем еще.

А. сам, как хозяин квартиры, сделал им по две дорожки. Уничтожив свои, Джулиано повторил:

- У меня совершенно особенные отношения со смертью. Я полюбил ее, когда увидел. Когда ехал в такси по авеню Эй. Только тебе я рассказал про белый паланкин. У меня была всего секунда, чтобы принять решение. И я не остановил такси и не побежал за ней. Я знал, что догнать ее невозможно, так же, как нельзя убежать от нее. Но можно встретить. И тогда ты всю жизнь будешь мечтать увидеть ее снова. Я знал, что догнать этот паланкин и забраться в него, схватить ее - невозможно. Но все-таки я мог попытаться, но этого не сделал. И она не простит меня. С этого момента я и начал собирать свою коллекцию.

- Неужели ты осознанно начал собирать эти портреты, Джулиано? - поразился А.

- Конечно, нет, - ответил Джулиано, - Я просто увидел красивую женщину и спросил, не хочет ли она стать моей моделью. Потом все произошло так, как с Йолин. Только я не просил ни о чем Силки. Она улыбнулась слишком искренне какому-то музыканту, и я заметил это и порвал с ней все отношения, исчез. Она говорила, что любит меня и что не сможет жить без меня, поэтому я не удивился, когда мне сообщили о ее смерти на следующий день. Она нечаянно выпала из окна на шумной вечеринке. Я посчитал, что это закономерно. И до сих пор так считаю.

- Ты не пробовал прекратить собирать эту коллекцию?

- Я должен стать монахом? - возмутился Джулиано.

- А может, все из-за фотографий?

- Дело не в этом. Дело в том, что они обещали умереть без меня.

- И ты продолжаешь просить их сказать тебе это?

- Да, я продолжаю, - невинно признался Джулиано, - Я не могу сдержать себя. Но чаще всего они говорят это сами. И сами просят любви. That’s how it is. Мне хочется чувствовать себя... Понимаешь, я люблю когда мне говорят комплименты.

- И Юлия тоже говорила тебе все это?

- Конечно, - как бы обиделся Джулиано, - И ей я верил больше, чем многим другим. Знаешь, Юлия чем-то похожа на мою мать. Тебя любила твоя мать?

- Я уверен в этом.

- Ах да, Юлия говорила, что твоя мать умерла, когда ты был ребенком... - вспомнил Джулиано, но без обычного свойственного людям в этих случаях горестного притворства.

- Мне было двадцать, - поправил его А.

- Моя мать любит меня слишком сильно, - сказал Джулиано. - Мне всегда так казалось, поэтому я сбежал от нее.

- Я тоже сбежал от своей, - сказал А. - Когда закончил школу. Но она совсем не похожа на Юлию. Но при этом Юлия действительно иногда ведет себя так, как будто она моя мать, и это очень раздражает.

- Ты просто злишься на нее за то, что она бросила тебя ради какого-то писателя, - сказал Джулиано. - Тебе следовало бы простить ее. Как это сделал я. Она ведь предлагала мне вернуть в коробку ее фотографию. Но я разрешил ей оставить ее у себя. В любом случае, она бросит и этого писателя, вот увидишь.

- Они живут вместе уже больше двух лет, - возразил А.

- Ну какая разница - два года или два дня? - пожал плечами Джулиано, опять закуривая сигарету и протягивая пачку А., - Так же, как она бросила меня и тебя, она бросит этого писателя.

- Вот о ком я не хочу разговаривать, - раздраженно сказал А. - Я не подозревал ни о чем, и вдруг она уехала в путешествие, а потом вернулась и сообщила, что теперь у нее дома и на ее деньги живет какой-то человек. Ты можешь себе представить?

- Ужасно, - согласился Джулиано.

- И она даже сообщила мне, что его год рождения совпадает с моим.

- И он тоже русский? - поинтересовался Джулиано.

- Да.

- От меня она ушла к итальянцу. А от тебя к русскому. Видимо, она оскорбляет нас не специально.

- Да, случайно, - сказал А.

- Видишь, у нее теперь своя коллекция. Я же говорил, она копирует меня. Ее трагедия в том, что у нее нет детей. Поэтому она и завела себе писателя. В ней очень силен материнский инстинкт. Поэтому она напоминает мне мою мать. Знаешь, когда я был ребенком, то меня укусила пчела, и она утешала меня - как на картине Уэста. А однажды я порезал палец и Юлия очень бережно перевязала его, это было очень приятно. И тогда я понял, что она напоминает мне мою мать. Но мне не нужна материнская любовь. Я мечтаю о другой любви. Я хочу, чтобы женщина любила меня так, как Медея любила Ясона. Как Жанна любила Модильяни. Скажи, тебе Юлия когда-нибудь говорила, что любит тебя?

- Нет, и я никогда не задавал ей такого вопроса, - ответил А., который до сих пор не мог полностью охватить сознанием тот факт, что все женщины из коллекции Джулиано, кроме Юлии, умерли, а он так спокойно говорит об этом, - Послушай, как же ты можешь жить с пониманием того, что все эти женщины умерли сразу после разрыва с тобой?

- Легко, - ответил Джулиано, - Они сами виноваты. Моя Йолин заснула священным стигийским сном, но Эрот не прилетел и не сделал ее своей богиней. Подумай сам - мало того, что она не любила меня, она еще хотела отомстить и посмеяться надо мной. Это уж слишком. Психея, после того как Эрот оставил ее, пыталась утопиться, но река вынесла ее на берег, она искала его по всему свету, пока Афродита не вызвала ее к себе. Йолин не смогла прождать даже трех дней у моего крыльца. Ни одна из них не простояла трех дней. Максимум два. Кроме того, подумай сам, что лучше - медленная старость или быстрая смерть? Может быть, самое страшное наказание ждет именно Юлию. Она обречена состариться, и она будет смотреть на свою потерянную красоту, запечатленную на портретах. Она не смогла выбрать кого-то одного. Она никого не любит по-настоящему, больше жизни. Она слишком любит эту жизнь.

- А ты, Джулиано?!

- Я любил их всех! - возразил обладатель страшной коллекции, - Я помню каждую, я помню все свои романы до мельчайших подробностей!

- Джулиано, ты читал Коллекционера? - мрачно спросил А.

- Это очень хорошо, что ты упомянул Коллекционера. Заметь, тот похищал их силой. Я не совершаю никакого насилия. И поверь мне, чаще всего они сами, без моих вопросов, говорят о любви ко мне и о том, что не смогут жить без меня. Я не виноват, что они говорят неправду. Помнишь: не клянитесь вовсе...

Он сделал паузу, мечтательно глядя на бело-голубую колокольню на картине у двери на террасу, а затем прибавил:

- Женщины необходимы мне, но знаешь, я всерьез сказал тебе сегодня, что меня так поразила твоя способность находиться в одиночестве, и я решил последовать твоему примеру. Я уже две недели сам включаю себе музыку.

- Ты хочешь сказать, что все-таки станешь монахом? - попытался пошутить А., но понял, что это неудачная шутка.

- Знаешь, я всегда забавлялся, наблюдая за священнослужителями. Иногда я беру своих самых молодых моделей и ранним утром после вечеринки иду с ними в церковь. Если бы ты видел лица этих людей! У них дрожат руки… Очень весело, я как-нибудь возьму тебя с собой.

- И тебя не выгоняют из церкви? - удивился А.

- Забавно, что ты спросил. Как же они могут выгнать меня, если этот остров принадлежит мне?! Я ведь жрец Манхэттена, забыл? Такова моя судьба. У меня есть все, о чем мечтают люди, все, о чем только можно подумать. У меня очень много денег. Больше, чем ты думаешь. И разве могут священники выгнать меня из церкви, когда знают, что у меня так много денег. Я совершаю регулярные пожертвования! - весело заключил он.

Затем взглянул на своего друга мрачно и таинственно, но по-прежнему весело, и спросил:

- Ты понимаешь, что на самом деле творится на Манхэттене? Все эти люди, которые прибывают сюда со всех концов света и теряют здесь свои души, они ведь смачивают Манхэттен своей кровью. Они отдают ему свою жизненную энергию. Они есть те жертвы, которые необходимы этому острову для того, чтобы быть таким, какой он есть. Кстати, ты смотрел фильм Кубрика С широко закрытыми глазами?

- Я смотрел, - ответил А., но не понимая, к чему ведет Джулиано.

- Больше всего в этом фильме мне нравится название. Люди не хотят видеть истину. Как герой этого фильма. Он до последнего не хотел верить в то, что все случившееся с ним в том особняке - правда. Как ты думаешь, такие особняки - это фантазия режиссера или действительно они существуют?

Он внимательно и серьезно смотрел на А., который тут же вспомнил те ужасные кадры.

- Мне не хочется об этом думать, - ответил художник.

- Вот видишь. Ты тоже живешь с широко закрытыми глазами. Эти особняки существуют! Такие, как в этом фильме, и такие как в Сто двадцать дней Содома. И кто знает, может, некоторые из моих моделей, чьи ню я продаю, попадают именно туда? Ведь это самые красивые женщины на земле, хоть и второй эшелон. Уверен, что не все из них удачно выходят замуж и отправляются в какую-нибудь страну третьего мира, к арабскому шейху рожать детей и ходить в парандже. Я уверен, что многие попадают именно на такие мероприятия, как в фильме Кубрика. Но об этом они никому уже не могут рассказать, и вырваться из того мира уже не могут. Помнишь, они ведь там все на героине!

- Неужели это правда?! И ты это точно знаешь?!

- Я никогда не был в таких особняках, - спокойно ответил Джулиано, - Но мог бы попасть, если бы захотел, конечно. Это ведь я решаю, кого называть красивой женщиной, а кого нет. Самым влиятельным мужчинам в мире важно именно мое мнение. Сами они не могут отличить красоту от уродства. Помнишь, та девушка, которая спасает героя и принимает за него смерть... она ведь была королевой красоты... Но если бы все победительницы конкурсов красоты таинственным образом исчезали, а потом их находили бы с передозом, а это, кстати, случается часто... Но если бы находили каждую, то женщины перестали бы стремиться получить этот титул. О судьбе моих моделей никто ничего не знает, потому что никто не интересуется их судьбами, включая меня. И те молчаливые люди, которых присылает кто-то, чтобы покупать мои ню... Вивьен их ужасно боится...

- Джулиано... - хотел выразить свой ужас А.

- Поэтому я и говорю тебе, что, может быть, судьба Йолин не так уж печальна. Она заснула вечным сном и не проснулась. Другие же... например, эта темноволосая, может попасть в такой дом в апстэйте. Страшно быть красивой женщиной, я же говорил тебе. Красивой женщине опасно ходить по улице, не только ночью, но и днем. Вдруг какой-нибудь коллекционер увидит ее и захочет запереть в своем подвале?

- Этот мир наполнен ужасом... Мне страшно думать о том, что происходит... - признался А., понимая, что слова фотографа верны.

- Эту прекрасную индианку увидел ты, а не какой-нибудь маньяк, который захотел бы отрезать ее прекрасные волосы и набить ими свою подушку. Ей повезло. Видимо, она этого заслуживала. Хотя никто не знает, что случится с ней в будущем. Но ты делаешь их красоту бессмертной. Тело ее состарится, а душа останется на портрете. И она знает это, и счастлива. Мои же модели ненавидят меня. Они считают, что в том, что я делаю, нет никакой моей заслуги. Они не понимают: какими они застывают на моих фотографиях, такими увидел их я. Навечно они останутся в моей памяти. Я любил каждую из них. В отличие от тебя.

В этот момент вдруг зазвонил телефон художника. Он очень удивился, оказалось, что это звонила Лиля, которая мрачно сообщила, что сегодня утром умер ее отец, и что она просит А. приехать на похороны, так как, она уверена, для ее матери это очень важно. К тому же, прибавила она, все равно нужно в ближайшее время съездить в Россию из-за визовой системы, полгода с момента приезда уже почти прошли.

- Я ведь понимаю, что ты хочешь и дальше оставаться на Манхэттене, - сказала она, - Ну так ты приедешь?

- Конечно, - ответил А., со страхом думая о предстоящем путешествии.

- Что случилось? - с интересом глядя на него, спросил Джулиано, когда тот закончил говорить с Лилей.

- Умер отец той девушки с бокалом шампанского, и я еду на похороны. Ужасно не хочется, но ничего не поделаешь. Мне страшно представлять, как я опять окажусь в том городе. И буду ночевать в той квартире, где я прожил восемь лет, Лиля до сих пор хранит ее для меня, как будто специально. Я просил ее выбросить все мои вещи, они мне не нужны, и прекратить платить за эту квартиру, она же съемная... Но она ужасно уперлась, и сказала, что это крошечные деньги, которые не имеют для нее никакого значения!

- Хочешь, я поеду в Санкт-Петербург вместе с тобой? - вдруг предложил Джулиано, зажигая сигарету.

- Ты не можешь себе представить, как я хотел бы этого!!! - радостно ответил А., и затем прибавил, - Но ехать ведь нужно прямо завтра, и ты не успеешь оформить визу...

- Что за глупости, - махнул рукой Джулиано, - Такая мелочь!.. Для меня это не проблема...

И он тут же позвонил Вивьен, объявил, что завтра они отправляются на два дня в Санкт-Петербург, А. продиктовал ей данные своего паспорта, они занюхали кокаина, и тут же Вивьен перезвонила и сказала, что они улетают завтра утром с пересадкой в Париже.

- Давай пойдем и найдем где-нибудь легкий ужин и выпьем вина, - предложил Джулиано.

Они спустились на улицу, расположились в вегетарианском ресторанчике напротив зеленого сквера, где человек играл на фортепиано что-то меланхолично-красивое, им быстро принесли бутылку вина, и когда они подняли бокалы, Джулиано сказал:

- Давай выпьем за красоту, которую мы оба видим. Знаешь, мне больше всего жаль именно тех людей, которые ее не видят. Вернее, мне не жаль их вовсе.

За ужином А. постоянно мысленно возвращался к предстоящей поездке в Питер. И совсем забыл о кубриковских особняках и коллекции Джулиано, который тоже больше ничего не говорил об этом. Он спросил, был ли А. когда-нибудь в Италии, и тот рассказал, что был однажды во Флоренции, после смерти матери, когда продал ее квартиру и отправился путешествовать. Они обсуждали сокровища галереи Уффици и достопримечательности Флоренции, которые успел увидеть А., потом Джулиано спросил, какие еще города он посещал в жизни, и тот ответил, что так же кратко был в Риме, Неаполе, Париже, Барселоне и Лондоне.

- Какой же город кажется тебе самым красивым? - хитро спросил Джулиано.

- Как ни странно, именно тот, куда мы полетим завтра… Не верится, что я снова увижу его. Может быть, последний раз. Красно-белую башню с часами на Невском проспекте, лошадей Клодта, ограду Летнего Сада…

Они попросили счет, и Джулиано, несмотря на возражения А., заплатил за них обоих, затем они прошли вместе несколько блоков до того места, где им нужно было расстаться и идти по домам в разные стороны, и договорились, что завтра Джулиано заедет за ним на машине с водителем и так они и отправятся в аэропорт.

Вернувшись к себе, А. еще принял волшебного белоснежного порошка, ходил туда-сюда по квартире, включил Ричарда Эшкрофта, потом поменял на Майкла Стайпа, потом совсем стемнело, он спустился на улицу, купил банку кока-колы и выпил на террасе. Он чувствовал какую-то неясную тревогу. Он собрал вещи в дорогу, даже вынес мусор, чтобы тот не гнил здесь три дня, а затем, проходя мимо полки, где лежало несколько купленных за это время в Нью-Йорке книг, рука его потянулась к стихам Эдгара Аллана По. Он захотел открыть то стихотворение, которое однажды его сильно поразило, и сразу нашел - The City in the Sea.

Перечитав его, он лег спать. И приснилась ему Анна, которая весело и победно сообщила, что Джулиано принял ее моделью для ню.

- Лучше бы этого никогда не было, ты ничего не понимаешь! - в ужасе сказал ей А.

- Ты просто завидуешь ему, - язвительно ответила она, - Ты сам хотел бы иметь все то, что есть у него.

Он проснулся в растерянности, так как никак не мог объяснить себе смысл этого сновидения. С жалостью он подумал о том, что судьба Анны, наверняка, не из самых счастливых. Что стало с ней? Куда она пропала? В этом мире нет никого, кто защитил бы ее от этого мира.

На счет сказанных Анной во сне слов о зависти к Джулиано А. не знал, что думать. Он не чувствовал к тому никакой зависти, и не хотел бы быть обладателем его страшной коллекции. Потому-то Джулиано и проникся ко мне такой симпатией, - понял А., - ведь я понимаю, что его существование мучительно.

В назначенное время Джулиано заехал за ним на черном майбахе с молчаливым белым водителем, они удивительно-быстро долетели до JFK, прошли в вип-зал, где выпили кофе, обсуждая национальность официантки (А. утверждал, что она русская, а Джулиано опять не соглашался), прошли в самолет, и когда он взлетел в небо, Джулиано сказал:

- На самом деле, мы по-прежнему остаемся на Манхэттене, мой друг. Где бы ты ни оказался, ты навсегда останешься частью этого острова.

- Неужели ты не знаешь никого кроме Юлии, кто бы по своей воле покинул Нью-Йорк? - весело спросил А.

- Я знал одного музыканта, он уехал, проклиная Манхэттен, а потом через много лет вернулся и умер в Нью-Йорке. Те, которые уезжают, они потом все равно вернутся. Поэтому я почти никогда не покидаю пределов острова. Раньше я много путешествовал, а теперь меня даже в Бруклин не выманишь, я не был в Бруклинском Музее черт знает сколько лет. Я даже в Центральном Парке ни разу не был за это лето, ты можешь себе представить?! А следующим летом я в Хэмптонс не поеду и проведу весь июль в каменных джунглях, вот увидишь!

- Анна говорила мне, что, по ее мнению, выше четырнадцатой улицы нет ничего интересного, кроме Парка.

- Она по-своему права, но сразу видно, что ее интересуют прежде всего клубы и бары даунтауна, где можно встретить таких молодых праздных людей как ты, вернее, каким она тебя посчитала, - сказал Джулиано, - Ты ведь так и не сказал ей, что ты художник, я правильно понял?..

- Она сегодня приснилась мне. И сказала, что ты принял ее моделью для ню.

- Бедная девочка, - ответил фотограф.

- Она куда-то пропала. Я дал ей свой номер телефона, но она так и не позвонила мне, а когда я пришел к ней домой, то ее подруга... они вместе жили... сказала мне, что Анна куда-то переехала... И не дала ее номера... Я много думал о том, почему же она мне так и не позвонила... И не могу понять...

- Стечение обстоятельств, - заключил Джулиано, - Либо она подумала, что у тебя слишком мало денег...

- Джулиано... когда я уходил, она попросила у меня сто долларов...

- Какой кошмар! - воскликнул тот, - Какое унижение! Я бы не вынес и дня на ее месте! Ты знаешь, женщины никогда не просили у меня денег. Но уж если мне нравилась какая-нибудь из них, то я окружал ее всеми материальными благами. Меня вообще очень пугает бедность. Я ведь из богатой семьи. Я никогда не знал, что такое бедность. Я только видел на картинках. Но Анна не выглядит как нищая. Я и подумать не мог!..

- Она много рассказала мне о своей жизни. Она сказала, что все ее подруги голд-диггерши...

- Почти все женщины голд-диггерши, - философски заключил Джулиано, - Извини, что перебил.

- Нет, лучше я не стану пересказывать тебе ее истории…

- Пойми, мой друг, не стоит винить женщин за то, что им нужны деньги на жизнь. Помнишь, как у Достоевского: ей нужны были деньги на помаду, денег стоит сия чистота!..

Многозначительный и лукавый взгляд Джулиано навел нашего героя на мысль, и он сразу спросил:

- Неужели ты думаешь, она как Сонечка Мармеладова работает на улице?

- Ты еще сомневаешься? В том-то и дело! Неужели и ты хочешь жить в неведении, как остальные? - вдруг напомнил Джулиано вчерашний разговор.

- Мне потому так и понравилась Анна, - сказал А., - Она удивительно честно рассказывала о себе, не пытаясь изобразить невинность, как это делают очень многие. Она сказала, что почти каждый день ходит на дэйт с разными людьми.

- Это и есть проституция, - заключил Джулиано, - Такова проституция на Манхэттене. Только в Нью-Йорке можно каждый день ходить на дэйт. В Нью-Йорке много богатых мужчин, в ее коллекции, наверное, больше экземпляров, чем в моей.

- Она сказала, что они покупают ей одежду и ужин, иногда кто-нибудь платит за квартиру. Но почему она попросила у меня только сто долларов? Ведь на эти деньги в Нью-Йорке можно прожить максимум два дня.

- I know why, - самодовольно сказал Джулиано, - Пока ты спал, она залезла в твой кошелек и выяснила, что там всего сто долларов.

- У меня действительно было только сто долларов в кошельке, но я не думаю...

- Никто не знает женщин так хорошо, как я, - не дал ему договорить Джулиано, - Все было именно так. Она всегда и с каждым делает одно и то же. У нее есть четкий алгоритм действий. Поэтому лучше найди себе девственницу. Девушку из приличной богатой семьи. Not a Manhattan party girl, которая продаст душу за грамм кокаина. Кокаин - это бич всех подобных существ. Пока они не перешли на героин.

- Меня никогда не привлекали девственницы, - сказал А.

- Ты еще слишком молод, - тут же ответил на это Джулиано, а потом спросил, как бы решив убедиться, - So you’ve never had a virgin?!

- Никогда.

- Я обязательно найду для тебя, - сказал Джулиано.

- Я не думаю, что их так сложно отыскать, - смеялся А., - Верю, что на Манхэттене сложно, но...

- Дело не в этом, - перебил Джулиано, - Большая часть девственниц - на самом деле не девственницы! Выпьем за невинность, мой друг!

И он заказал шампанского.

Они еще некоторое время обсуждали женщин, и Джулиано рассказывал ему о некоторых из тех, чьи портреты хранятся в черной бархатной коробке. Затем им принесли обед, потом Джулиано настоял, чтобы они выпили еще шампанского, потом они обсуждали U2, особенно сильно Джулиано восторгался игрой Эджа, тогда он достал наушники, извинился перед А., и стал слушать Ахтунг Бэйби, а художник достал из сумки Эдгара По и стал читать его стихи.

- Эдгар По? Это уместно в твоей ситуации, - сказал Джулиано, сняв на секунду наушники.

- Что ты имеешь в виду? - не понял А.

- Never mind, - сказал Джулиано и стал дальше слушать музыку.

Во время пересадки в Париже они пили виски со льдом, и продолжали пить его в самолете, обсуждая искусство и женщин, а когда уже объявили о посадке, А. задал вопрос, который уже давно хотел озвучить:

- Джулиано, как ты думаешь... Чем действительно вызвано... Я хочу сказать, почему все женщины из твоей коллекции, кроме Юлии, умирают?.. Ведь наверняка Юнг бы нашел этому какое-то логичное объяснение с точки зрения устройства психики... Они сами себя гипнотизируют, когда говорят тебе, что не смогут жить без тебя...

- Не надо искать этому никакого разумного объяснения, мой мальчик, - отверг его предположение Джулиано, - Это похоть знания. Libido scienti. Этот великий грех мне не свойственен. Я и так знаю слишком много.

- Похоть знания? - переспросил А.

- Есть запретные знания. Помнишь, за обладание такими знаниями племя Мелькиадеса было стерто с лица земли. Ты, кстати, читал Лавкрафта?

- Еще в детстве. И потом.

- Ты помнишь рассказ Сны в ведьмином доме?

- Да, особенно концовку.

- И я имею в виду концовку. Ужасная крыса прогрызла его насквозь! Не будь он таким жадным до знаний, то все это не случилось бы. Это тот же грех, за который так жестоко поплатилась Психея. Эрот ведь запретил ей пытаться узнать, кто он. Нужно просто принимать вещи такими, какие они есть. Помнишь, Будда признавался, что открыл людям не все, так как не все способствует спасению.

- Да, вероятно, он знал больше, - согласился А.

- И еще ты сказал “с точки зрения устройства психики”, - повторил Джулиано слова А., - Но ведь психика - это и есть душа. Юнг потому и взял это слово. Психея.

- Это не совсем так…

Джулиано улыбнулся.

- К чему ты ведешь? - спросил А.

- Я веду к тому, что никакой психики на самом деле нет. Есть только души. Как у Оскара Уайльда, помнишь? Рыбак не знал, как от нее отделаться. Священник запретил ему даже думать об этом, торговцы сказали, что она не стоит ничего, а ведьма...

- Я помню, я хорошо помню, - сказал А.

- Душа бессмертна и всесильна, - продолжал Джулиано, - Когда рыбак обладал ей, то не замечал ее, а стоило ему прогнать ее от себя, и он вдруг узнал всю ее силу. Не она была его тенью, а он - ее тенью, всего лишь телом, сознанием. Отделившись от тела, душа приняла точно такой же облик. Она стала его двойником. Она отправилась блуждать по свету в образе рыбака, и никто не знал, что перед ними дух, а не человек. Тело рыбака все это время находилось на дне морском. Душа стала блудной свободной странницей... А душа Йолин... и души всех остальных из коллекции... принадлежат мне. Их тела умерли, а души живут в моих воспоминаниях. Душу можно заключить в портрете, в романе или стихотворении, в фильме, в фотографии. Но можно обойтись и без магии искусств. Достаточно одних воспоминаний. Йолин живет в моих воспоминаниях, в моих снах. Кто вспомнит о ней, кроме меня? Она обещала отдать мне свое сердце, но не выполнила обещание, поэтому отдала душу. Моя квартира наполнена призраками. Сотни прекрасных женщин блуждают по комнатам.

- А Юлия?

- Ее душа тоже принадлежит мне, - с уверенностью сказал Джулиано, - Тем не менее, она до сих пор может отдать любому свое сердце. Она отличается тем, что не возненавидела меня, хоть и не полюбила. Пытаться объяснить это было бы глупо. Так же глупо, как объяснять, почему тело Дориана Грея оставалось прекрасным и юным, а его душа на портрете с каждым днем становилась все уродливее. Или объяснять то чудо с чашкой шоколада, описанное у Маркеса.

- Я читал, что этот художественный прием... магический реализм... - сказал А., - что этот прием в том и заключается, что чудо должно остаться без объяснений.

- Именно так, мой друг. Настоящее чудо нельзя объяснить с помощью доводов разума.

Их самолет приземлился в Пулково в три часа ночи. Ступив на землю, вдохнув этот запах позднего питерского лета, А. вспомнил, от чего так стремился убежать. В этом воздухе было столько воспоминаний. Прошло всего полгода с момента его побега, но ему показалось, что он прожил в Нью-Йорке множество лет, целую жизнь, а теперь вернулся обратно и обнаружил, что здесь все по-прежнему. И вспомнил, каким он был раньше.

- Пахнет морем, - сказал Джулиано, - Северным холодным морем.

Они сели в такой же черный майбах (только водитель был русским), и он помчал их по темному Московскому проспекту домой к А. Пока они ехали (все прямо и прямо, до самой Фонтанки), Джулиано молча смотрел в окно, и А. тоже.

Затем свернули на набережную, герой указал водителю, в какой двор заехать, Джулиано отпустил слугу до завтрашнего утра, они зашли в сырую старую темную парадную, где пахло кошками и прошедшими веками.

- Лучше бы ты все же остановился в отеле, Джулиано, - сказал А., думая, что его другу не понравится аскетизм старой питерской жизни.

- О чем ты! - весело воскликнул Джулиано.

- Тебе придется спать на старом диване. Нет, лучше ты поспишь на старой кровати, а я на диване...

- Я выпью еще полбутылки и буду спать так, как спят ангелы, - ответил он.

Оказавшись в квартире, Джулиано первым делом осмотрел ее всю. Две большие мрачные комнаты были почти пусты, только немного ветхой мебели, которая, казалось, стояла здесь еще во времена Царской России, и коробки с рисунками. Во всей квартире не было ни пылинки, и старый паркет блестел, и даже огромные окна были идеально чистыми, в шкафу А. нашел стопку пахнущего кондиционером постельного белья, в холодильнике - кастрюльку, полную фаршированных перцев.

- А это что?! - восторженно сказал Джулиано, откинув разноцветное полотенце, которым была прикрыта корзинка с пирожками, стоявшая на столе, и тут же схватил и надкусил один. - С капустой! Похоже, твои призраки ждали тебя!

- Да, это ее мать сделала. Она же живет рядом, через реку...

Они с удовольствием ели перцы и пирожки, пили купленный в дьюти фри виски, а потом А. вспомнил, что в ящике стола у него хранилось немного марихуаны, и действительно нашел ее там, хоть она и сильно засохла за эти полгода. Как раз хватило на один большой косяк. Они вышли на балкон.

- Так значит, это тот самый балкон? - спросил Джулиано.

- Да, - ответил А. - Видишь то окно на четвертом этаже, которое светится голубоватым светом? Это окно ее комнаты. Там лампа с голубым абажуром. Наверное, ее сестра и мать сейчас сидят там и говорят обо мне, они увидели, что здесь зажегся свет и поняли, что я приехал. Она спрыгнула с этого балкона ровно четыре года назад. Была точно такая же ночь.

- Именно сегодня - годовщина ее смерти? - уточнил Джулиано.

- Да. Совпадение.

- А похороны ее отца завтра?

- Да.

- Знаешь, я не пойду на похороны, - сказал Джулиано, - Но ты не возражаешь, если я схожу в гости к ее матери вместе с тобой?

- Джулиано, ты сильно облегчишь мое положение, если пойдешь со мной! - обрадовался А.

- Отца похоронят рядом с дочерью? - опять спросил Джулиано.

- Да… - глядя на синюю воду в Фонтанке, ответил А., - Хотя этого не должно было быть. Когда она умерла, то они прочитали в ее дневнике о том, что она не хотела бы никаких похорон, если бы вдруг умерла.... Там было написано, что ей всегда нравилось читать, как чей-то прах развеивают по ветру. И она написала, что ее пепел должен быть развеян над Невой. Но они этого не сделали. Они попросили знакомого священника… и устроили отпевание в церкви. Пришло очень много людей. У нее было очень много подруг. Они с каким-то странным обожанием относились к ней...

Они легли спать в разных комнатах. А. все-таки настоял, чтобы более удобная постель досталась Джулиано, сам лег на диван в той комнате, где была дверь на балкон. Раньше вся она была заставлена его картинами, а теперь здесь не было ни одной, и оттого комната казалась жутко огромной.

А. до утра не мог заснуть, и все переворачивался, диван ужасно скрипел, а потом он услышал, как громко кричат чайки, летая над Фонтанкой, и сразу несколько вдруг сели на перила балкона, что показалось А. очень странным, но почему-то их присутствие принесло ему облегчение, и он ненадолго заснул сном без сновидений.

Его разбудил будильник на телефоне. Джулиано тоже проснулся, вышел из своей комнаты и сказал, что спал так хорошо, как никогда раньше, и выглядел свежо и весело, как обычно, хотя никакого кокаина у него не было. А., наоборот, чувствовал себя ужасно, и предложил сразу же отправиться куда-нибудь завтракать. Они спустились на улицу, поели бараньего супа в полуподвальном ресторанчике на набережной, и пожилая официантка даже без спросу принесла им по рюмке водки, от чего Джулиано очень развеселился и оставил ей немыслимые чаевые.

Затем А. отправился на похороны, а Джулиано сказал, что погуляет по городу.

- Давай встретимся ближе к вечеру в Вольф и Беранже, - сказал он.

- Откуда ты знаешь про это место? - удивился А. - Ты где-то читал?

- Я был там! - с довольным видом объявил Джулиано, - Я уже бывал в Санкт-Петербурге. Я же говорил тебе - раньше я много путешествовал. Я был здесь, но очень давно. Этот ресторан, я уверен, до сих пор существует.

- Конечно, существует, - подтвердил А. - Но я там, кстати, ни разу не был...

И А. отправился встречаться с сестрой и матерью Лизы. Они рассказали ему, что ее отец умер во сне, спокойной смертью, и что они этому очень рады, и что после смерти Лизы он стал быстро стареть (А. это хорошо помнил - четыре года назад тот был сильным здоровым мужчиной, а когда А. видел его в последний раз перед отъездом в Нью-Йорк - старым больным человеком), за последние несколько месяцев он совсем поседел и похудел, и стал намного ниже ростом. Ему было тяжелее всех пережить смерть Лизы, он любил ее слишком сильно. Но мать даже не плакала, когда дочь спрыгнула с балкона, она отнеслась к этому удивительно спокойно, и сама говорила, что предчувствовала, знала заранее.

Она была, как и всегда, очень элегантно одета. И А. вдруг понял, что на ней то самое черное платье, которое он видел во время прощания с Лизой. Лицо ее было спокойным, темные глаза смотрели на А. с нежностью и любовью, она излучала какое-то невероятное спокойствие, в ее присутствии даже гроб с телом умершего не казался пугающим. В ее доме пахло цветами. А вот Лиля, наоборот, выглядела заплаканной и постаревшей, она очень была привязана к отцу. Лиля совсем не обращала внимания на своих двух детей и с болью рассказывала А., при каких обстоятельствах узнала о смерти отца, и еще множество раз зачем-то благодарила его за то, что он приехал. Он был единственным мужчиной среди членов семьи, муж Лили почему-то не присутствовал.

Узнав, что А. приехал вместе с другом-фотографом, они очень удивились, потом сошлись во мнении, что это отчего-то хорошо. Затем Лиля сказала подозрительно, оглядывая А.:

- Что-то ты очень похудел.

Он сделал вид, что не услышал, так как и сам знал, что похудел из-за кокаина.

Они были очень рады видеть его и вели себя так, будто он их сын и брат. Особенно приятно было матери Лизы услышать, когда они уже прощались, что завтра А. хочет зайти к ней в гости. Он спросил, можно ли зайти вместе с другом, и прибавил, что много рассказывал ему про Лизу, и тогда она взглянула на него так, будто он сказал ей то, что она всегда мечтала услышать, и ответила, что это нисколько не неудобно, и она будет ждать их завтра во второй половине дня.

Оказавшись опять один, А. с облегчением вздохнул, закурил сигарету, стоя на набережной Фонтанки, разглядывая огромные белоснежные облака на западе, и позвонил Джулиано. Тот объявил, что сидит в Вольф и Беранже уже полчаса, пьет водку и заказывает у музыкантов русские романсы.

А. поднял руку, чтобы поймать машину, около него вскоре остановилась синяя хонда, и в человеке за рулем он вдруг узнал своего сокурсника по Академии. Тот тоже сразу узнал А.

- Не может быть!.. Ты садись, садись... садись в машину, - говорил он, глядя на него безумными глазами.

- Как твои дела? - сказал А, открывая дверь, - Мне до Мойки, где она Невский пересекает...

- Да без проблем, и ничего не возьму, ты что! Как ты-то?! Я же слышал, у тебя дела идут... пишешь портреты...

- Да, но я теперь не в Питере живу...

- В Москве?

- Нет, в Нью-Йорке.

- Что прямо сразу в Нью-Йорке? - как-то дико посмотрел на него бывший однокурсник.

- Да, - улыбнулся А., - Уже полгода.

- И что - может и персональная выставка в Нью-Йорке была?

А. кивнул, затем спросил:

- Как ты? Что у тебя?

- Да у меня-то что!.. У меня ничего... - обиженно пожал плечами несостоявшийся живописец, глядя на дорогу, после чего указал на заднее сидение, где располагалось кресло для транспортировки ребенка, - У меня теперь семья, дети. Жена не работает, а я устроился после выпуска в... место одно… где я картины на заказ копирую. Вот недавно лежащую обнаженную Модильяни сделал. Ты от оригинала никогда бы не отличил. Хоть я оригинала и не видел никогда! - и он засмеялся, по-прежнему глядя на дорогу, - Я же ничего больше делать не умею, а отец умер, наследство с братом мы поделили, купил квартиру, мама моя к нам жить переехала... Ты лучше про себя расскажи. Кстати, выглядишь ты... Я сразу не узнал. Как будто тебя не кормят. Или на еду денег не хватает?

А. ответил:

- На Манхэттене все так выглядят.

- Ясно-ясно. Ладно. Тебе где остановить?

- Где-нибудь. Может, я тебе свой номер телефона оставлю?

- Да ладно! Зачем? Мы же теперь из разных миров.

Ничего не говоря в ответ, А. вышел из машины и через несколько секунд уже поднимался по лестнице, ведущей в зал ресторана, где когда-то бывали многие русские поэты и писатели.

Джулиано, одетый в черное, сидел за столиком у окна, откуда виден был Невский проспект и набережная Мойки, и стол его был заставлен почти нетронутыми закусками (это были соленые грузди с красным луком, маслом и сметаной, квашеная капуста, соленые огурчики, помидоры, черемша и чеснок, тосты из сельди натюрель на бородинском хлебе, отварной картофель с укропом и яблоком, печеная свекла с жареными белыми грибами и грушей с заправкой из молодых сосновых шишек, карпаччо из ямальской оленины с лесными ягодами и облепиховым соусом, овечий, козий и другие сыры, оливки, икра осётра, волжской стерлядки и лососевых рыб, оладьи из кабачков, блины), а высокий сильный официант средних лет наливал ему в этот момент водку.

- Очи черные!... Очи страстные!... - громко пела немолодая крепкая черноволосая женщина под аккомпанемент сухонькой строгой пианистки.

- Я обожаю эту страну! - сказал Джулиано, увидев своего друга, - Как похороны?

- Отлично, - ответил он, - Только ненавижу есть на поминках. Отказаться нельзя.

- Тогда надо сразу выпить, - сказал Джулиано. И они сразу выпили.

- Мне даже нравится жить без кокаина! - сказал Джулиано.

- И без женщин? - пошутил А.

- Как некрасиво! Может, ты вместе с Анной и моими моделями считаешь, что я не могу никого любить?! Я ходил и смотрел, но не нашел ничего стоящего. Кроме того, они здесь все белые, все русские, и у всех так сильно раскрашены лица, что сложно разобрать черты! И чаще всего встречаются брюнетки, покрашенные в блондинок. Мне кажется, этот город располагает к одиночеству.

- Да...

- Я забрался на колоннаду огромного собора и смотрел на город с высоты, затем проплыл на маленькой яхте по каналам, не выходя в Неву, и сошел на землю здесь, рядом с Невским. Тебе не жаль будет опять оставить этот город, А.?

- Когда я здесь, жизнь на Манхэттене кажется сном, - ответил он, наполняя их рюмки.

- Неужели ты не скучал по своему городу, пока жил в Нью-Йорке?

- Он мне снился, Джулиано. Когда я думал о нем, прошлое казалось ужасно чужим. Нью-Йорк не так красив, как этот город. Когда я жил здесь, мне часто приходила в голову мысль, что этот город - слишком красив. Особенно в белые ночи. В период белых ночей я... мне казалось, что в это время я вообще не сплю. Спать не хочется. И кажется, что никто не спит. Я любил гулять по ночам и по утрам. По совершенно пустым улицам. Часто утром я шел в Летний Сад и заходил самым первым, и в это время по Саду летает огромное количество ворон, и легко представить, как призраки из прошлого гуляют по аллеям.

- Но в этом году ты пропустил белые ночи... - сказал Джулиано.

- У Достоевского в Преступлении и Наказании город играет роль полноценного персонажа. Он сделал этот город отдельным героем. Город вынуждает Раскольникова совершить убийство, город подталкивает его к этому, каждое мелкое событие, случайные встречи, увиденные на улице картины, убеждают его в том, что из этого ужаса не может быть выхода, не может быть спасения. Я часто встречал здесь бездомных детей-попрошаек... В последние годы их стало меньше, они, можно сказать, совсем исчезли. Но здесь очень много нищих, и они совсем не такие, как в Нью-Йорке. Там люди живут на улице потому, что им этого хочется, и они не страдают от голода. Я видел, как по вечерам у каждого продуктового магазина на Манхэттене лежат мешки с уже не свежей едой, которую не удалось распродать за этот день, и в эти мешки заглядывают бездомные, но даже не всегда берут оттуда что-нибудь. Они не голодные. Но здешние действительно страдают, и когда я покупал им шаверму или давал сто рублей, они благодарили меня так, будто я спас им жизнь...

- Ты никогда не мучился от сладкого чувства, что тебе в жизни невероятно повезло? - спросил Джулиано.

- Да, мне всегда сопутствовала удача... Я уверен, почти все люди мечтали бы оказаться на моем месте, и думаю, что они по-другому бы распорядились этой жизнью! Мне много раз говорили, что жаловаться на жизнь в моем случае - самое неблагодарное дело. Но все-таки, Джулиано, я всегда чувствовал, что с русскими бездомными... я ведь много их рисовал... меня объединяет одно и то же чувство...

- Одиночества? - подсказал Джулиано.

- Да, конечно, одиночества, лучше слова не подобрать, - согласился А.

- Поэтому-то все и мечтают о любви! - с видом философа заключил Джулиано, наполнил их рюмки, а когда выпил, то с удовольствием съел зеленый огурчик. - Я еще никогда не встречал такого неромантичного человека! Чего бы ты хотел достичь в этой жизни? Чего бы тебе хотелось?

- Я никогда не мог ответить себе на этот вопрос, - признался А. - Я стремился быть один, меня всегда раздражали люди. Моя мать была идеальной, она никогда не вмешивалась в мои дела и не ограничивала мои свободу, но я и от нее сбежал при первой же возможности. Я ушел из Академии Художеств, потому что мне не нравилось общество людей, среди которых я находился, и когда я встретился с Лизой, меня сразу начала мучить мысль о том, что желание быть с ней рядом не бесконечно, и скоро я захочу больше времени проводить один...

- И она дала тебе эту возможность, - сказал Джулиано.

- Думаешь, это было так заметно? - грустно спросил А.

- Друг мой, разве можно что-то скрыть от человека, который гуляет во сне? По каким мирам он гуляет и что видит там? Она прожила так мало, но в ее лице на портрете столько знания, что я не сомневаюсь - эта, как ты говоришь, болезнь, давала ей особые знания. Хоть она и не могла их выразить, все же она знала очень много.

- Джулиано, ты когда-нибудь встречал людей с той же болезнью?

- Они встречаются часто, но далеко не все способны жить в гармонии с ней, как твоя Лиза. В гармонии с духами снов. Люди пытаются вылечиться, либо просто игнорируют всю эту мистику и скрывают свои ночные прогулки от окружающих. Но чаще - и от самих себя. Это как с эпилепсией. Помнишь, князь Мышкин говорил, что в момент перед припадком ему становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет? Достоевский страдал той же болезнью, что и очень многие, но для него она стала источником вдохновения! В некотором смысле, конечно… Для других же… Эти незваные гости приходят и уходят, когда захотят, никому не дают отчета и договорится с ними просто невозможно.

- Все эти четыре года после ее смерти, она все время мерещилась мне в моей квартире, - сказал А. - Иногда я был совершенно уверен в том, что слышу ее шаги по коридору...

- Скажи мне А., почему ты так стремишься убежать от своих воспоминаний? - спросил Джулиано, внимательно глядя на него, и его темные глаза и волосы, его прекрасное лицо казалось ужасно неуместным здесь, в России, в Питере, в этом старинном ресторане, где звучал сейчас старинный цыганский романс, и за окном залит ярким вечерним солнцем Невский проспект, заполненный людьми и машинами, и А. подумал, что все это слишком похоже на сон и сейчас он должен проснуться.

Вся моя жизнь слишком похожа на сон, - подумал он и ответил:

- Потому что мне не хочется жить в прошлом.

- Но какое будущее ты хочешь получить?

Он ничего не ответил, Джулиано опять улыбнулся, но не глядя на А., налил им еще, заказал еще водки, и стал хвалить русскую еду. Он ел с огромным удовольствием (и А. тоже), говоря, что, как истинный эпикуреец и гедонист, считает хорошую еду одним из главных материальных удовольствий.

- Поэтому чревоугодие даже включили в список семи смертных грехов, - заметил он, отрезая кусочек от своей котлеты.

- Мне всегда казалось странным, что чревоугодие стоит в одном ряду с завистью, например, - сказал А. - С жадностью и так далее... По-моему, его не стоит причислять к смертным грехам...

- Нет никакой четкой системы грехов, - хитро сказал Джулиано, - Они включили чревоугодие в список потому, что очень хотели вкусно есть, их это желание так измучило, что они посчитали его великим грехом. Христос никаких грехов не называл. Классифицировать грехи стали намного позже. На самом деле, их нельзя классифицировать, у каждого они свои. Но мне нравится система деления на три группы: похоть знания, как я уже говорил, похоть чувства и власти.

- В группу похоти чувства может входить все, что угодно, - сказал А., которому эта концепция очень понравилась.

- Все, что можно хотеть почувствовать, - согласился Джулиано. - Греховно желание как таковое.

- Но как же девиз Эпикура? - смеясь, сказал А., - Насколько я помню, при входе в его сад было написано - гость, тебе здесь будет хорошо...

- Здесь удовольствие - высшее благо, - закончил фразу Джулиано, - В моем доме тот же закон. Но люди так завистливы, мой мальчик, их страшно мучает жадность, им всегда мало удовольствий. Я до сих пор не могу поверить, что ты не позавидовал ничему из того, что у меня есть. Видимо, это потому что ты сам не знаешь, чего хочешь.

- Мне нравится писать картины, Джулиано, - сказал А. с улыбкой, вспоминая слова Анны из своего сна.

- Да, забвение, которое приносит нам искусство - это лучшее из забвений, - заключил он, - Когда ты писал свою индианку, то забыл даже про пакет с кокаином. Но, к сожалению, нельзя беспрестанно писать или рисовать, или фотографировать цветы. Нужно все время возвращаться обратно к своим воспоминаниям и мечтам. Искусство - это ведь всего лишь зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь.

- Я где-то читал об этом... - попытался вспомнить А.

- У Оскара Уайльда, - подтвердил Джулиано, - Он написал свой Портрет Дориана Грея за три недели, я уверен, он был в восторге от себя, когда писал его. Но роман кончился, и наступила опять жизнь, и она принесла ему много страданий. О его судьбе даже думать страшно, не правда ли, мой друг?

- Как и о судьбе всех других великих художников, - ответил он, - О том, как Модильяни умер от голода. И как Эдуарду Мане отрезали ногу и бросили в камин. Это одна из самых ужасных историй.

- Но когда я смотрю на Олимпию, - сказал Джулиано, - Я не думаю об этом. И если бы меня спросили, стоит ли эта картина отрезанной ноги художника, то я бы сказал, что стоит. Каторга Достоевского! Не попади он туда - и не было бы его романов, да и он сам, я уверен, выбрал бы каторгу, если бы его предупредили, что только в этом случае он получит то будущее после нее. И Мане выбрал бы именно эту жизнь, и Модильяни именно свою судьбу, и Бодлер свою, и Кафка. От тщеславия. Художники - удивительно тщеславные люди, поэтому у них такие ужасные биографии, им хочется, чтобы их жизни было интересно пересказывать, чтобы люди удивлялись, завидовали, ужасались и понимали, что такую жизнь мог прожить только этот человек, и никто больше. Взять Эдгара По и всю эту историю с Вирджинией и ее смертью. Он восторгался этой темой - смерть любимой женщины! И воплотил ее в жизнь. И своим примером доказал, как это ужасно, и как красиво! Художники очень тщеславны. Еще они очень завистливы, завидуют друг другу. Самые неприятные люди - это музыканты. Их оправдывает только их музыка.

- Все же искусство делает людей не такими, как все остальные. Искусство возвышает человека! - произнес А. с особенным чувством.

- Но они страдают от соблазнов так же, как простые люди, - сказал Джулиано, как будто бы говоря о художниках как о категории, к которой не относится ни он, ни А., - Их искусство здесь им не поможет. Но ты... я возвращаюсь к этой теме... сам не знаешь, чего хочешь. Ты хочешь удовольствий. Но не знаешь точно, каких удовольствий тебе бы хотелось. Сильные наркотики, такие как кокаин, ты уже понял, способны ответить на твой вопрос. Но в том-то и проблема, и ты это тоже уже понял, что наркотики не приносят удовлетворения. От кокаина хочется больше кокаина. Так же и вкусная еда заставляет нас опять хотеть есть. Если б можно было один раз наесться и больше не хотеть, ведь это было бы удобно, не правда ли? - улыбнулся он.

- Мне никогда не нравилась идея аскетизма, - сказал А. - Удовольствие как высшее благо - это веселая фраза, я испытываю симпатию к ней. Но все материальное надоедает, - а затем решил пошутить и прибавил, - Видимо, все, кроме наркотиков.

- Да, они не могут надоесть, поэтому люди так от них и страдают, - сказал Джулиано, смеясь, - Но никакие наркотики и сады Эпикура не сравнятся со страстным романом. Поэтому люди так часто выбирают тех, кто их ненавидит. В этом есть особая прелесть. Ненависть очень похожа на любовь, но встречается намного чаще. Давай прогуляемся, пока еще не зашло солнце.

А. с удовольствием согласился, они вышли из ресторана и повернули на набережную Мойки. Они шли молча, люди им по пути почти не встречались, но А. заметил множество кошек, которые с любопытством смотрели на Джулиано.

Прекрасные пейзажи окружали их: разноцветные дома, пустынная набережная плавно извивающегося канала. Синяя вода была неподвижна, тишина и штиль. Поравнявшись с Зимней канавкой, А. бросил взгляд влево и увидел в арке, перекинутой через канал, золотое небо над Невой. Всегда, проходя здесь и глядя на этот вид, он восторгался красотой пейзажа. Он считал это место слишком прекрасным, и однажды купил открытку в Доме Книги с его фото-изображением. Сейчас он понял, что вид на эту арку, которую еще будучи студентом он написал и затем уничтожил картину, еще более восхитителен, чем в его воспоминаниях.

Оказавшись у широкого вымощенного брусчаткой Мало-Конюшенного моста, откуда видна была прекрасная разноцветная церковь, построенная на месте, где убили царя, и Марсово поле, откуда летели запахи увядающих цветов, и широкое золотисто-голубое небо над всей этой красотой, А. почувствовал то же самое, что и много лет назад, когда впервые оказался на этом мосту. Чувство восторга от этой немыслимой сказочной красоты. Затем они пошли дальше - по аллее вдоль черного с синим отливом разреза канала, к которому с двух сторон спускались зеленые берега без ограды. Справа, на том берегу - высокий старый Сад при Михайловском дворце, слева - огромное Марсово поле.

А. предложил зайти в Летний Сад, несмотря на то, что он уже совсем скоро должен закрыться. Пройдя аллею до конца, они перешли дорогу и вступили в пределы этого сада, выходящего одной стороной на Мойку, другой на Фонтанку, третьей на Неву, а четвертой на посвященное Марсу поле, отделенное узкой прямой Лебяжьей канавкой с сияющими в лучах солнца зелеными берегами.

Оказавшись в саду (все шли на выход, а они единственные - вглубь), А. повел Джулиано к небольшой смотровой площадке у скульптуры Амур и Психея. Они остановились, наш герой взглянул на скульптуру, которую видел множество раз, а потом повернулся к ней спиной и стал смотреть на открывавшийся отсюда царственный пейзаж: синевато-черная вода канала, отделявшего огромное поле, невысокие деревья, среди которых было несколько старинных дубов, кусты с желтовато-зеленой листвой, освещенные последним солнцем, которое вот-вот должно было исчезнуть, и рыжий с оттенком розового замок слева, прекрасный силуэт Спаса на Крови на фоне бледно-золотого неба, и вдалеке за Невой - шпиль Петропавловской крепости.

- Так красиво, что было бы глупо это рисовать, правда? - весело спросил Джулиано. - Наверное, все здешние пейзажи напоминают тебе о смерти этой девушки, Лизы?

- Да, и здесь тоже я стоял вместе с ней, - ответил А., - Мы много гуляли.

В этот момент из громкоговорителя прозвучало объявление о том, что Сад закрывается, и солнце тут же исчезло, погасло за Марсовым полем, тень накрыла и его, и Сад, и весь город, и небо потеряло блеск, напоминая о том, что короткое северное лето кончается, и ветер с Невы немедленно показался холодным. И ему стало ужасно жаль, что нужно уходить из Сада, и что они не успеют пройти по всем его аллеям и взглянуть на каждую скульптуру, хоть он и видел их тысячу раз. Это были всего лишь копии тех, что стояли здесь первоначально, но он любил их, потому что та, которую он любил, считала их прекрасными.

Но все же они прошли еще немного, мимо фонтанов, мимо аллегорий Истины и Мореплавания, Искренности и Правосудия, мимо Ночи, и Вечера, и Полдня, и только тогда направились к выходу, последними покидая Сад. Сумерки быстро сгущались, и вода в Фонтанке казалась серой, зажглись фонари, и неслись машины по темнеющей набережной, и дикий рыжий иррациональный замок, окруженный водой, сказочно-ужасная несимметричная крепость, где по мнению жителей этого города блуждает призрак убитого в собственной спальне царя, тянулся ввысь своими башенками и остроконечными шпилями - к петербургскому сумеречному низкому небу.

А. предложил Джулиано поймать машину, так как идти пешком отсюда до дома пришлось бы достаточно долго, хоть и все прямо по набережной Фонтанки, но тот выбрал идти по набережной. Шли они опять молча. Джулиано разглядывал встречных людей и темные пейзажи вечернего города. Когда они вернулись домой к А., то допили виски и А. признался, что ужасно устал и готов заснуть прямо сейчас.

- Этот день мне показался невыносимо долгим, - сказал он, - Полгода в Нью-Йорке пронеслись так быстро, а здесь каждый день почти бесконечен...

- В этом феномен Манхэттена, - подтвердил Джулиано, - Там время течет ужасно быстро, можно прожить целую жизнь и не заметить этого. Как на острове Цирцеи. Только разница в том, что, пока ты на Манхэттене, здесь ничего не меняется. Ты можешь приехать сюда в любой момент и увидеть тот же закат над полем, ту же набережную, те же старые деревья, те же дворцы и сады, и скульптуры. То есть эффект обратный тому, какой производит на мореплавателей Цирцея.

Этой ночью А. спал спокойным глубоким сном, но, очнувшись, не запомнил ничего. Ночь оставила только ощущение какой-то утраченной мечты, горькое чувство, по вкусу сравнимое с запахом ранней осени, врывающимся в открытое окно ветром с Фонтанки.

Они позавтракали в ресторане, прошлись немного по городу, зашли в книжный магазин - там А. купил себе книгу для самолета, Джулиано набрал несколько десятков открыток с видами Санкт-Петербурга. Потом в Военторг, где А. купил несколько классических легких тельняшек с длинными рукавами, а Джулиано - одну такую же, но с зелеными полосами, и направились к дому матери Лизы.

Она удивительно хорошо заговорила с Джулиано по-английски, и А. вдруг вспомнил, что, как и Лиза, ее мать когда-то училась на филфаке, на английской литературе. Они сели в гостиной, и она расспрашивала А. про его жизнь в Нью-Йорке, потом предложила пойти в комнату Лизы и по пути туда объяснила Джулиано, что уже четыре года они хранят все без изменений.

В комнате действительно все было точно так же, и возникало впечатление, что ее хозяйка до сих пор живет здесь и просто вышла ненадолго прогуляться по городу: в углу у шкафа темно-зеленые туфли на каблуках и кожаные босоножки, на столике у кровати лежала книга, которую она не дочитала - Замок Кафки, на спинке стула висел ее синий жакет, на столе стопкой лежали ее тетради... Тот же белый ковер и белое кресло, и синие шторы, фиалки на подоконнике, и стены, увешанные репродукциями (единственным исключением был рисунок, который сделал А., - Кипарисы тех времен, когда он ездил в Италию, рисунок был приколот булавкой к стене), зеркалами, и ее фотографиями.

Джулиано тут же стал с большим интересом их рассматривать. Мать Лизы рассказывала ему, где и когда они были сделаны, затем принесла старинный с красной обложкой толстый альбом, где было еще очень много фотографий.

- Это на Таймс Сквер, - вдруг сказал Джулиано, листая его.

- Да, она была в Нью-Йорке, - подтвердила мать, - Еще когда училась в школе. Вместе с классом они ездили.

Ни на одной из фотографий Лиза не улыбалась. Где-то лицо ее выглядело насмешливым, но не веселым. Она смотрела в камеру с заметным пренебрежением. На некоторых фотографиях она находилась в окружении подруг, и все они как на подбор обладали приятной внешностью, но видно было, что Лиза среди них на особенном положении.

- Кто делал эти фотографии? - спросил Джулиано.

- Подруги и ее старшая сестра, когда они ездили куда-нибудь вместе... - ответила она, а затем сказала, - Я приготовлю чай. Вы побудете в комнате?

- Да, - сказа А., глядя в окно на серебряную воду в канале, вспоминая тот ужасный дымный пейзаж из своего сна.

- Интересно, почему она выбрала именно эти изображения?! - весело сказал Джулиано, садясь в белое кресло, когда мать Лизы вышла из комнаты. - Конечно, речь не о твоих Кипарисах. Кстати, они хороши. Ван Гог считал этот сюжет одним из самых сложных.

- Она сказала, что выбрала первое, что пришло в голову, - ответил А.

- Олимпия! - с удовольствием стал перечислять Джулиано, - Пейзажи Клода... Дали - Постоянство памяти... Джорджо де Кирико!.. Молчаливая статуя Ариадны!... Меланхолия и мистерия улицы... Песня любви... И Возвращение Одиссея... Она видела в Нью-Йорке некоторые из них.

- Я помню, как сильно удивился, увидев так много де Кирико, - сказал А. - Пейзажи Моне любят все...

- А вот остальное - выбор необычный... - закончил за него Джулиано. - По этим картинам можно узнать все об этой девушке, не правда ли? Ничто так не характеризует человека, как произведения искусства, которые он любит.

- Особенно я удивился тому, что она повесила у себя Олимпию, - сказал А.

- Может быть, это лучшее ню в истории, - сказал Джулиано. - По крайней мере, Модильяни, я уверен, плакал от зависти, глядя на нее. И эта девушка любила Джима Моррисона! - он кивнул головой в сторону его портрета, а затем указал взглядом на фотографию скульптурного изображения Шивы, - И бога разрушения!..

В этот момент вернулась мать Лизы, держа в руках старый серебряный поднос, на котором были фарфоровые чашки с блюдцами и вазочка с печеньем. А. вздрогнул, потому что вспомнил: когда он впервые был гостем в этом доме, сидел с Лизой в этой комнате, она точно так же принесла им чай и печенье, и поднос был тем же, старый питерский серебряный чернеющий поднос...

- Жаль, что ее портрет хранится не здесь, - сказала она, ставя поднос на письменный стол, - Но я уверена, что он должен находиться именно у тебя.

- Он хранит его у себя в спальне, - сказал Джулиано. - На мой взгляд, это лучшая его картина. В Нью-Йорке он сделал несколько чудесных работ. Яркие, полные солнечного света... Но мрачность этого портрета не сравнится с ними. Несомненно, никогда он не сделает ничего лучше.

И он улыбнулся, взяв в руки чашку с блюдцем. Мать Лизы взглянула на него и тоже улыбнулась, перевела полный спокойствия и любви взгляд на А. и сказала:

- Это очень хорошо, что ты уехал в Нью-Йорк. Я уверена, что Лиза хотела бы этого. Она была уверена, что тебя ждет большое будущее. У меня есть кое-что для тебя... Наверное, пришло время отдать это... ее дневник... Ты ведь слышал о нем. Мы нашли его между матрасами, она спрятала его там... Она начала вести его незадолго до встречи с тобой, а последняя запись сделана накануне того дня, когда вы встретились...

И она многозначительно посмотрела на А., от чего тот почувствовал какой-то страх, а она добавила:

- Если хочешь, возьми его с собой, он лежит там, где она его оставила.

Он сделал два шага в сторону кровати и достал небольшую синюю тетрадь.

Затем она стала расспрашивать А. о его картинах, и мило беседовала с Джулиано об искусстве, и больше ни слова не сказала про Лизу. Когда они наконец вышли из квартиры, спустились вниз на набережную и закурили по сигарете, А., как и всегда, вздохнул с облегчением. Небо над Фонтанкой было затянуто серыми тучами, холодный ветер гнул ветки высокого и старого одинокого дерева, и вода была очень высокой.

- Мы можем поехать сейчас в Эрмитаж, - предложил А. - Сегодня он открыт до вечера.

Они вызвали такси и отправились в Зимний дворец. По дороге Джулиано признался, что был в Эрмитаже, но очень давно.

- Но, я думаю, там все по-прежнему, - заключил он.

Они прошли сперва сквозь нижний этаж; через египетский зал, мимо античных барельефов и скульптур, поднялись по мраморной лестнице на второй этаж; мимо мраморных нимф и героев, и муз, и опять видели Амура и Психею, и Психею на зефирах - к фламандцам. Гуляя по дворцу, они обсуждали увиденное, но оба замолчали у картины Рембрандта Эссе Хомо. Они долго молчали и вдруг Джулиано сказал, продолжая смотреть на лицо Христа в терновом венце:

- Что бы ты сделал, если бы оказался свидетелем этой казни?

- Что ты имеешь в виду, Джулиано? - спросил художник.

- Прошел бы мимо или вмешался бы, или стоял бы в толпе, наблюдая за казнью? Или что-то еще?

- Я не знаю, - ответил А. мрачно. - Что бы сделал ты?

- Я бы сделал фотографию, - весело сказал Джулиано.

Они двинулись дальше - по залам и узким галереям североевропейского искусства. И все время им встречались изображения Христа. И очень часто Он был изображен мертвым. И серый цвет Его кожи внушал ужас художнику, как и всегда, когда он проходил здесь раньше, в одиночестве.

- Нет ничего сложнее, чем рисовать Христа, ты согласен? - сказал Джулиано.

- Я видел много изображений, и... за исключением нескольких… считаю их неудачными... эта картины Рембрандта - исключение, на мой взгляд... - признался он.

- Написать лицо Иисуса Христа - вот главная задача художника, - продолжал Джулиано, - Только невыносимо тщеславный человек может взяться за такое. Ты бы взялся?

- Никогда в жизни, - ответил он.

Затем они завернули в итальянское искусство, а потом поднялись на третий этаж и прошли сквозь импрессионистов и постимпрессионистов, много времени провели у фовистов, зал с картинами Пикассо прошли быстро - там находилась огромная группа туристов. Затем они спустились по лестнице вниз на второй этаж и направились к выходу через францию, через царские интерьеры - к Иорданской лестнице, затем по Иорданской галерее к выходу, во двор, где уже стемнело, и через золоченые ворота - на площадь, над которой в небе, выглядывая из-за черных облаков, мерцал серп луны.

- Этот город напоминает мне ту картину, которую мы сегодня видели - Остров мертвых, - сказал А.

- Прекрасное место, - ответил Джулиано, - Но провести целую вечность здесь и в полном одиночестве было бы слишком печально. На Манхэттене сейчас все веселятся. И этот праздник никогда не прекращается. Завтра мы вернемся и, я уверен, ты не захочешь покидать его даже на день, даже в Бруклин не будешь выезжать.

И Джулиано засмеялся.

Они поймали такси на Невском. Водитель слушал местное радио и зазвучал вдруг знакомый голос:

- Звенели бубенцы. И кони в жарком мыле... Тачанку понесли навстречу целине... Тебя, мой бедный друг, в тот вечер ослепили... два черных фонаря под выбитым пенсне... Там шла борьба за смерть. Они дрались за место... и право наблевать за свадебным столом... Спеша стать сразу всем, насилуя невесту... стреляли наугад и лезли напролом...

- Что это такое? - спросил Джулиано.

А. объяснил и даже перевел на английский строчку прими свою вину под розгами дождя. Джулиано ответил, что эти слова ему очень нравятся и с улыбкой спросил:

- Ты признаешь свою вину, А.?

- Да, Джулиано, - тоже с улыбкой ответил он.

После ужина они выпили шестьсот грамм водки, обсуждая эрмитажную коллекцию, в том же полуподвальном ресторанчике на набережной Фонтанки, где А. бывал тысячу раз, где ничто никогда не менялось, затем поднялись в квартиру, и наш герой опять заснул сном без сновидений на старом диване в пустой комнате с выходом на балкон. Утром они покинули город.

В самолете А. читал роман Виктора Пелевина Бэтман Аполло. Джулиано слушал музыку. В процессе чтения А. пересказывал другу сюжет романа, и они смеялись. Особенно к месту оказался тот момент, где говорится о человеке, который вынужден покинуть навсегда Манхэттен, и от этого он вырабатывает больше страдания, чем заключенные в русской колонии во время драки за еду.

- Поэтому особенно приятно возвращаться на Манхэттен, - сказал Джулиано.

Через секунду прозвучало объявление о том, что самолет заходит на посадку.

Все тот же черный майбах помчал их к острову, яркое солнце освещало их путь, и снова А. увидел Манхэттен в его лучах, и затосковал особенно сильно при виде своего возлюбленного острова, когда голубые башни с каждым ударом сердца становились все ближе и четче, их сияние интенсивнее. И снова вдохнул этот душный экзотический запах, и ему показалось, что он не может жить без него, все будет бессмысленно за пределами этого города.

- Только для тебя, мой друг, я сделал это исключение! - сказал Джулиано, выйдя из машины у своего крыльца, оглядываясь по сторонам с таким интересом, будто кого-то ищет.

- Я до сих пор не могу понять, зачем ты поехал со мной, - ответил А., так же оглядываясь, чувствуя сильную радость и силы, вернувшиеся к нему вновь на Манхэттене.

- Путешествие в царство мертвых - это увлекательное путешествие, мой мальчик, - сказал Джулиано, - Зайдем ко мне?

И они поднялись в его лофт, где все было по-прежнему, только в гостиной висели уже другие ню. Первым делом Джулиано достал кокаин и они, сев в глубокие белые кресла, дважды уничтожили по две дорожки.

- Джулиано, ты давно используешь кокаин? - спросил А.

- Очень давно! - как бы оскорбившись, но улыбаясь как и всегда, воскликнул он. - Всю мою жизнь! И ты тоже теперь обречен использовать его всю жизнь. Конечно, при условии, что у тебя всегда он будет в наличии. Единственный способ бросить его - это стать нищим и потерять свой ключ от Манхэттена.

Читать дальше пятую главу "Back to the Pleasure Island"...