Тема репрессий не перестает быть актуальной спустя время. Несмотря на публикацию списков репрессированных, издание научных работ, в полной мере еще не все сведения введены в научный оборот. С трансформацией политической парадигмы менялось и само отношение к лицам, подвергшимся репрессиям. Если в 1920-1930-е годы они неизбежно воспринимались как враги народа, чужеродные классовые элементы, то в 1990-2000-е годы эти же люди все больше получали характеристику невинных жертв сурового карательного аппарата советской власти. Безусловно, относительно общей численности граждан, репрессиям подверглась меньшая часть населения, но среди нее можно увидеть лиц с разным уровнем дохода и политическими настроениями. Архивные документы позволяют составить социальный портрет репрессированных и выявить общие критерии, на основании которых люди по политическим мотивам подвергались ограничению своих прав.
Репрессии как инструмент борьбы с неугодными фактически использовались с первых лет советской власти, однако если в первые годы после революции репрессиям подвергались преимущественно бывшие представители дворянства, чиновничества и духовенства, то в 1920-1930-е годы уже заметно доминирование крестьянства, причем среди сельских жителей были не только зажиточные, но и обладатели крепких средних хозяйств.
Среди лиц, подвергшихся преследованию, стоит выделить категорию лишенных избирательных прав, которых не всегда рассматривают как репрессированных. В то же время «лишенцы» не только оказывались за бортом политической жизни государства, но и фактически были поражены в социально-экономических правах: не могли рассчитывать на пенсионное обеспечение, высокую оплату труда, получение пособия по безработице, не имели продуктовых карточек. Даже при наличии образования, отсутствии нареканий с прежних мест работы и положительных рекомендаций, лишенные избирательных прав испытывали сильные сложности при трудоустройстве и часто могли претендовать только на низкоквалифицированный труд, не соответствующий их статусу.
На сегодняшний момент существует проблема выявления общего количества лиц этой категории, так как в архивных фондах есть лишь списки отдельных сельсоветов с многочисленными пометками и исправлениями. Не всегда бывает очевидно, был ли человек в итоге лишен прав. Иногда встречаются заявления лиц о восстановлении их в избирательных правах, однако в имеющихся списках лишенных они не значатся, что позволяет сделать вывод о неполной сохранности документов.
Для социального анализа «лишенцев» на территории Кромского района был выбран Кутафинский сельский совет. В 1928-1929 годах в нем избирательного права были лишены 88 человек. Из них 4 (из 14) 29% ранее значились в списках владельцев предприятий в 1922 г. (ветряная мельница, маслобойка, овчиница). Также избирательного права лишались не только владельцы техники, но и совершеннолетние члены их семей. Часто те, кто смог развить свое хозяйство в период НЭПа, получить официальный патент на ведение деятельности, к концу десятилетия оказывались среди нарушителей закона и тех, от кого власть предпочитала бы избавиться.
Особенное внимание в списке кутафинских «лишенцев» заслуживают братья Лавровы из деревни Рыжково (на момент лишения им было 52 года и 67 лет) [1, Л. 3об., Л. 4об.]. Оба из них были ограничены в правах как лица, прибегавшие к наемному труду. Ранее упоминание о них можно встретить в списке граждан Колкской волости, пострадавших от белогвардейских войск [4, Л. 420]. В свою очередь, анализ жертв белого террора на территории Кромского уезда позволяет сделать вывод о том, что в первую очередь погромам со стороны белых подвергались партийные люди и открыто поддерживающие новую власть. Это позволяет предположить, что Лавровы не имели антисоветских настроений, но это не помешало ограничить их права.
Конечно, среди «лишенцев» неизбежно встречаются бывшие религиозные деятели и члены их семей, в том числе и те, которые признали новый политический строй. Так, сын священника Трисвятский Павел в 1924 г. в возрасте 18 лет вошел в культурно-просветительский кружок деревни Глинки, принимал участие в спектаклях, но в 1928 г. попал в ряды «лишенцев» [1, Л. 3], а в 1932 г. был осужден по 57-й статье на 10 лет концлагерей.
Подверглась лишению прав и семья Лапшиных. Мария Ивановна заведовала Кутафинской школой, была поражена в правах как член семьи, прибегавшей к наемному труду [1, Л. 3об]. Ее мужа Михаила Сергеевича позднее в 1937 г. арестовали и отправили на 10 лет исправительно-трудовых лагерей. Ранее он также работал учителем в школе, причем при трудоустройстве он получил характеристику политически благонадежного.
Общая статистика лишенных избирательных прав по Кутафинскому сельсовету такова: 8 человек — служители культа и члены их семей, 9 — служители полиции и их жены, 20 — барышники и торговцы. И наиболее массовая категория 51 человек — применявшие наемный труд и члены их семей, что совпадает с общим социальным портретом репрессированных по стране.
Из 88 человек 3 сразу по своим заявлениям смогли получить восстановление (2 полицейских и 1 торговец). Однако граждане постоянно обращались в местные и центральные органы с просьбами о восстановлении, и не всегда можно отследить общий процент восстановленных.
Помимо «лишенцев» не менее интересной категорией для анализа являются лица, подвергшиеся выселению. Как и с лишением избирательных прав, практика выселения проводилась с самого начала создания СССР. Но если в начале 20-х годов это были преимущественно бывшие помещики, то к 30-м годам в списках стали преобладать кулаки и середняки. Это было связано с началом проведения сплошной коллективизации и нежеланием крепких хозяйственников вступать в колхозы. В 1932 г. Кромской район значится как один из тех, где проходил массовый выход крестьян из колхозов, «у колхозов и колхозников выгребали последний хлеб и даже семена» [5, Л. 37об.], что приводило к естественному отсутствию желания участвовать в хлебозаготовках.
В списке выселяемых по Кромскому району за 1930-й год репрессированные разделены на несколько групп: 1-я категория — лица, прошедшие через особое совещание (15 человек, напротив 13 фамилий пометки карандашом «выселить») [3, Л. 122]. 2-я категория — лица, находившиеся в орловском изоляторе или с подпиской о невыезде (30 человек, напротив 11 фамилий пометки карандашом «выселить») [3, ЛЛ. 124-125]. И наиболее массовая группа — лица, отобранные по материалам сельсоветов (39 человек) [3, ЛЛ. 125-128]. В последней группе заметен достаточно пестрый социальный разброс: от крупных земледельцев, имеющих более 100 десятин земли, до крестьян, владевших не более 6 десятинами.
В другом списке за февраль 1930 г. подлежавших высылке в северный край присутствуют 30 хозяйств. Всего 165 человек от 2 месяцев до 78 лет. Социальный портрет выселяемых определяется на основании данных из составленных на них личных карточках. В этих документах присутствует такая информация, как: фамилия, имя, отчество, год и место рождения, состав семьи, национальность, бывшая сословная принадлежность и социальное положение, факт лишения избирательных прав, род занятий, служба в старой и красной армиях, в каких частях, в каком чине и в какое время, есть ли члены семьи, служащие в Красной армии (кто и где), подвергался ли суду и административным взысканиям (подробно где, за что, какой приговор и отбыл ли наказание). Дополнительная характеристика (сущность постановления батрацко-бедняцкого актива).
В большинстве анкет есть указание на сотрудничество выселяемых с белыми во время гражданской войны или на лояльность к царскому режиму. Встречаются такие характеристики: «по прибытии банд белых был очень рад и зазывал солдат к себе, угощал их. Есть свидетели»; «Во время прихода белых банд Лупанов приветствовал белых, у себя держал штаб, чему был рад, всеми силами содействовал им, белым, причем ходил с крестным ходом и служил молебен от избавления красных»; «Во время нашествия белых в его усадьбе был штаб, встречал с хлебом и солью»; «Рядом с его домом был штаб Деникина, пожимал руки белым, оказывал им всякое содействие, думал, что опять пришло время, когда бы будет жить в своей усадьбе и выжимать последние соки из крестьян»; «Во время прихода белых был очень рад, имел секретную связь с белогвардейскими бандами»; «Во время нашествия белых уходил с последними запугивать население возвратом старой власти»; «Оказывал помощь белым бандам»; «В его усадьбе штаб белых» [2, ЛЛ. 1-29].
Также в анкетах есть характеристика антисоветской деятельности выселяемых: «ведет себя как контрреволюционер»; «к проводимым советским мероприятиям относится враждебно», «боролся против советской власти»; «Вел в целом клеветническую пропаганду против всех советских мероприятий», «Вел антисоветскую агитацию»; «социально-опасный элемент для общества, вредящий социалистическому переустройству»; «Держал в руках тёмный слой бедноты и середняков и заставлял идти против мероприятий советской власти и партии», «вел себя антисоветски» [2, ЛЛ. 1-29].
Особенно выделяется сопротивление коллективизации: «агитировал не вступать в колхозы»; «препятствовал хлебозаготовкам»; «Препятствовал землеустроительным работам под отвод участка для колхоза»; «Агитация против хлебозаготовок и особенно против колхозов»; «Доказывал, что колхозы не умеют вести крупное хозяйство, отстаивал индивидуальное хозяйство»; «В условиях сплошной коллективизации не хочет вступать в колхоз» «Препятствовал хлебозаготовкам, говорил, что нарочно продаст хлеб за границу, чтобы крестьяне голодали» [2, ЛЛ. 1-29].
Все выселяемые имели землю. Однако размер земельных владений был достаточно разным: от 40 до 350 десятин. Многие владели сельхозтехникой: молотилками, мельницами. Репрессированные прибегали к наёмному труду как сезонного характера, так и на постоянной основе, занимались торговлей.
Среди репрессированных преобладали те, кто всю жизнь занимался сельским хозяйством. Также в списке выселяемых присутствуют 2 бывших белых офицера и 5 урядников. В анкете одного из бывших офицеров его социальное положение характеризуется как «крестьянин-кулак, в прошлом дворянин» [2, Л. 8], имел 60 десятин земли и 2-3 батрака. Указано, что служил в Петрограде в Семёновском полку офицером с 1908 года, в красной армии служил в 1917-1921 годах в команде охраны госбанка, «в настоящее время взят ОГПУ по 58-й статье» [2, Л. 8об]. Второй бывший офицер имел 200 десятин земли и 5 садов, 25 рабочих. Обвинялся в жестоком отношении с крестьянами: «Зверски обращался с крестьянами: за вход в сад брал 3-5 рублей, порол ребятишек» [2, Л. 13].
Особой нелюбовью со стороны односельчан пользовались представители царского полицейского аппарата: «Состоял на службе кадровым стражником, то есть обучал кандидатов в урядники. Ещё в то время вёл себя вызывающе по отношению к бедноте»; «Ожидал прихода с Дальнего Востока китайцев, который водворят к службе урядников»; «Зверски обращался с крестьянами, порол их»; «Старый мародер-урядник, был сильно строгий, часто издевался над крестьянами, порол нагайкой»; «Население считало его зверем» [2, ЛЛ. 1-29].
Таким образом, на основании архивных документов можно сделать вывод, что в 1920-1930-е годы в Кромском районе, также как в целом в стране, репрессиям подверглись в первую очередь крестьяне, имевшие крепкое хозяйство еще до революции и в период НЭПа, арендовавшие землю и нанимавшие работников. Изменение социального уклона в применении репрессий было связано с проведением политики коллективизации и ликвидации кулачества как класса. Большинство репрессированных, подвергшихся выселению, были ранее лишены избирательных прав, обвинялись в связях с белым движением и антисоветской деятельности. Практически одинаковые характеристики, получаемые репрессированными в разных сельских советах, позволяют предположить, что они не всегда отражали реальное поведение граждан, а репрессированные имели сложные отношения с односельчанами, что могло приводить к ограничению прав.
Список источников.
1. Государственный архив Орловской области (далее ГАОО).
Фонд Р-1649. Опись 1 б/с. Дело 1.
2. ГАОО. Фонд Р-3. Опись 1. Дело 64.
3. ГАОО. Фонд Р-3. Опись 1. Дело 73.
4. ГАОО. Фонд Р-3692. Опись 1. Дело 132.
52
5. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ).
Фонд. Р-1235. Опись 141. Дело 1353.
Шишкина М.С. «К советской власти
относился враждебно...». Социальный портрет репрессированных ы
Кромском районе в 1920–1930-е годы // Социалистическое
строительство после смерти «вождя»: социально-экономическое,
политическое и культурное развитие СССР в 1924–1991 гг. 2025. С.
45–52.