Монета

«Монета»

В городе N, почтенном, но не слишком известном, так что в столичных департаментах о нём вспоминали только тогда, когда переписывали списки налогоплательщиков, жил-да-был купец второй гильдии Андрон Фомич Скворечников. Имел он лавку на перекрёстке двух улиц: одной приличной, другой — такой, где вечером было опасно даже кошке прогуляться. Лавка его славилась пряностями, камчатским салом, ситцами, но особенно — мастерским умением Андрона Фомича прибавлять к товару чуть-чуть лишнего в цене, так тонко, что никто и не замечал, а если и замечал, то не мог ничего доказать.

Сам он был человек плотный, усом густым, словно верёвка смолёная, ходил всегда в кафтане, который в народе шептали «сам себя впереди тащит», уж очень пузат был его хозяин. Голос имел гулкий, словно бочка пустая, но, когда требовалось, мог говорить таким медовым шёпотом, что покупателю казалось, будто он получает не товар, а благословение.

Дело было осенью, в пору, когда листья, словно старые купцы, перебирают последнюю мелочь — пожелтевшие прожилки — и падают на землю, не зная, куда их ветер понесёт. Андрон Фомич возвращался с ярмарки, сидя на телеге между мешков пряностей и тюков ситца. Конь его, степенный и мудрый, давно усвоил правило: чем медленнее идёшь, тем реже хозяин подгоняет.

И вдруг на тракте показался путник — худ, высок, борода седая, но глаза — молодые, острые, как две искры от кузнечного меха.

— Милостивец, — сказал путник, — дай воды, не ради корысти.

Андрон Фомич, хоть и был скуповат, но испытывал к странникам уважение, поскольку от них часто исходит то самое непонятное, что может либо осчастливить, либо разорить. Дал воды. Путник отпил, поблагодарил и вдруг протянул купцу монету.

— Возьми, хозяин, в знак благодарности.

Монета была тёмная, непривычного вида: будто выкована не человеческими руками. На поверхности её, как сквозняк в старом доме, гуляли какие-то бледные узоры, но стоило глянуть внимательнее — разводились, расплывались и исчезали.

— Да что мне эта железяка? — отмахнулся Андрон Фомич.

— Возьми, — повторил странник тихо, — она твоего сердца рода.

Тут купец и вовсе смутился, сердце его рода — а что же это значит?

Но всё же монету взял, сунул глубоко в карман и, чтобы спрятать неловкость, гикнул на коня. Когда оглянулся — путника уже не было.

— Чёрт знает что, — пробормотал купец и забыл обо всём.

На следующее утро, ещё петухи не успели обсудить свои ночные сновидения, купец уже сидел в лавке, раскладывал товары, наставлял приказчика Прошу, человека добродушного, но умом медлительного.

Первой в лавку зашла купчиха Кожемятина.

— Андрон Фомич, душенька, дай-ка мне фунт корицы.

Дал. Расплатилась. Взял он деньги, отсчитал сдачу — и среди десяти копеек лежала та самая тёмная монета.

— Эй, Проша! — рявкнул он. — Ты в кассу ночью лазал? Откуда сие?

Проша аж подпрыгнул:

— Батюшка-барин, да разве ж я? Да я, хоть меня пытай, такой гадости не держу! У меня всё честное!

Но монета лежала — знакомая, холодная. Купец сплюнул, бросил её обратно в ящик.

Прошло полчаса. Вошёл старый учитель гимназии, купил свечей. Расплатился серебром. Купец отсчитывает сдачу… и снова — она.

— Святые угодники! — пробормотал Андрон Фомич. — Не иначе, Проша, ты дуру какую сделал, монету перепутал.

— Да не брал я её! — проскулил тот.

Тут вошёл извозчик, купил полотна, дал рубль. Купец отсчитал сдачу, взглянул — и выронил всё из рук.

Монета лежала прямо посреди ладони — тяжёлая, как камень.

— Это уж чертовщина какая-то! — выкрикнул купец, перекрестясь так, что пальцы чуть глаза не выкололи. — Ты видишь, Проша?!

— Вижу… — пробормотал приказчик и отступил к двери, — а я туда не подойду!

С того дня монета начала преследовать купца с таким усердием, что и собаке бы надоело.

Он решил избавиться.

Вечером Андрон Фомич пошёл к реке. Достал монету, плюнул на неё:

— Чтоб ты пропала!

И бросил в воду.

Монета упала с плеском — и… всплыла.

Всплыла — и, покачиваясь, доплыла до берега, к самым его сапогам.

Купец побледнел, развернулся и побежал так, что кафтан развевался, как парус на шторме.

Другой ночью выкопал он яму за сараем, бросил монету внутрь, засыпал землёй, утоптал.

Утром проснулся — монета лежит у него под подушкой.

— Всё! — взвыл он. — Пропал я! Пропал!

И тогда пошёл он к батюшке отцу Софрону.

— Батюшка, возьми! На благие дела!

Положил монету на аналой.

Батюшка взглянул — ойкнул:

— Что ты мне тут суёшь, сын мой? Это не нашей церкви денежка, это… это… — и, перекрестившись, засунул монету Андрону обратно за пазуху. — Сам держи, тебе дана!

Купец чуть в обморок не грохнулся.

А между тем монета менялась. Каждый день она становилась:

— тяжелее,

— холоднее,

— темнее.

Но больше всего пугало другое: на её поверхности начали появляться узоры.

Сначала слабые. Потом — отчётливые.

Один раз купец увидел на монете мелкий яркий рисунок: будто бы маленький человек, очень похожий на него самого, стоит на весах и незаметно подцепляет пальцем гирьку.

На следующий день он увидел другое: как он продаёт просроченное масло вдове Кистерихе и уверяет её, что оно свежее, «только вчера коровы выплакали».

На третий — как он выторговал у бедняка старый тулуп, стоивший десять копеек, за три.

Каждый узор оживал и шевелился.

Иногда ночью купцу казалось, что монета дышит.

— Этак я с ума сойду! — вопил он, метаясь по комнате. — Это же пытка какая-то!

Проша, который слышал стоны из-под двери, крестился и шептал:

— Неужто бес сидит? Может, свечку пожалеть нельзя было?

Лавка стала пустеть. Люди шушукались:

— Видел Андрона? У него лицо как у простуженного карася — бело и мокро.

— А в лавке у него — тьма, хоть свечу выноси.

— А слышали? Говорят, он с кем-то разговаривает ночами.

— С кем?

— Да кто ж его знает! Но точно не с женой — её он выгнал ещё в прошлом году за то, что соль рассыпала.

Пошли слухи. Некоторые начали обходить лавку стороной. Другие, наоборот, заглядывали с любопытством — не увидят ли чудо.

Но чудо не показывалось. Оно сидело в кармане купца.

Шла шестая неделя мучений. Вечер был тёмный, месяц — тонкий, как купеческая улыбка перед торгом. Андрон Фомич сидел в лавке, положив монету на стол, и рыдал:

— За что? За что мне такая напасть?

И вдруг дверь скрипнула.

Вошёл тот самый старец.

Только теперь он выглядел не бедным путником, а высоким, строгим человеком, словно бы светившимся изнутри бледным огнём.

— Узнал? — спросил он тихо.

Купец упал на колени:

— Батюшка, прости! Смилуйся!

Старец подошёл, взял монету двумя пальцами — и та стала вдруг яркой, как солнце, только не тёплой, а угрожающей.

— Эта монета — твои дела, — сказал он. — Каждый кривой вес, каждый обман, каждая копейка, взятая неправильно — всё на ней.

— Я исправлюсь! — выдохнул купец. — Отдам всё! Всё верну! Только избавь меня от этой дряни!

— Не мне возвращай, — сказал старец. — Людям. Каждый долг — каждой душе.

И, сказав это, растаял, словно был дымом.

Монета погасла — и стала вновь тёмной, но лёгкой. Совсем лёгкой.

Купец поднялся. Понял: его ждёт большое дело.

Наутро весь город ахнул: Андрон Фомич ходил по домам, стучал в двери, возвращал деньги, товары, которые никто и не помнил, что покупал.

— Это вам, тётушка Федосья, за недовешенный фунт.

— Это вам, Ефим Илларионович, за дырявый котелок — я говорил, что новый, а он гремел, как бабка в День Спаса.

— Это тебе, Проша… — тут купец смутился, — за то, что я тебя год назад окликнул «дурищем». Ты, конечно, дурень, но нежно любимый.

Город смеялся, плакал, дивился, а купец всё ходил и ходил.

Монета становилась светлее.

Вечером, когда он вернулся домой, хотел положить её на стол — а её не было.

Исчезла, как будто никогда и не существовала.

С того дня купец Андрон Фомич стал честнейшим человеком в городе. Если раньше он мог обмануть даже собственное зеркало, то теперь лучше бы язык себе откусил, чем лишнюю копейку взял.

Город это оценил. Торговля пошла. Лавка его стала самой любимой.

Проша перестал бояться ночевать в подсобке.

Прошло после исчезновения проклятой монеты примерно три месяца. Лавка Андрона Фомича процветала так, что даже кошки, прежде сторонившиеся его крыльца, теперь гуляли тут чинно и даже слегка надменно — будто знали, что хозяин исправился и теперь непременно нальёт им молочка.

Сам же купец ходил, словно током подправленный: румяный, улыбчивый, не обвешивал ни на крошку, ни на каплю. Если и обманывал кого, то только самого себя — говоря иногда по утрам, глядя в зеркало: «Ах, как же я похорошел!» (хотя на самом деле стал просто менее свирепым).

И вот одним хмурым декабрьским утром, когда снег валил такой, будто ангелы сбрасывали из-за облаков старые матрасы, набитые ватой, двери лавки распахнулись — и вошёл человек.

Человек этот был странный: — росту небольшого, — плечами узок, — лицо серое, будто тесто неудавшееся, — глаза — блестят, как две пуговки на шинели тульского солдата.

А самое примечательное — за ним не было следов на снегу. Ни одного.

Андрон Фомич сразу обмер: сердце его, казалось, прыгнуло в подошвы.

— Здрав будь, хозяин, — сказал человек странным, тонким, как комариная струна, голосом. — Надо бы мне товару твоего, да такого, чтоб не ломкий был.

— Какой же именно? — пробормотал купец, стараясь скрыть дрожь под дружелюбным хрипом.

— Душевный, — ответил тот тихо.

— Простите… какой?..

— Душевный, говорю. Я слыхал, ты честный купец стал. А ежели честный купец — у того товар особый бывает.

Андрон Фомич протёр глаза. Душевный товар? Это что же такое?

Но посетитель стоял, не моргал, потирал свои длинные пальцы так, будто считал несуществующие монеты.

— Вы извините, чем могу служить-то? — попытался улыбнуться купец.

— Монетой, — ответил человек. — Одной. Только чтоб она взята была обратно не ради обязательства, а ради совести. Тогда она и засветится. У кого монета засветится — тот и должник настоящий.

Слова эти прозвучали так тихо, будто он произнёс их не ртом, а тенью.

Андрон Фомич сжал горло.

— Сударь… вы откуда будете?

Человек улыбнулся — и улыбка его была похожа на складку старого мешка.

— Я из тех мест, откуда возвращаются только с долгами. А я хотел бы твой долг проверить.

Купец шагнул назад.

И тут случилось нечто: человек вытянул руку — и на ладони у него появилась та самая тёмная монета.

Только теперь она была не тёмной. Она сияла. Но не солнечным сиянием — нет! — скорее тем, что бывает в ночи, когда вдалеке горит огонёк на могильной ограде.

Бледный, тянущий, тревожный свет.

— Не может!.. — прошептал купец. — Она ушла… она исчезла!..

— Она — да, — сказал человек. — Но долг — нет. Долги ведь не исчезают. Они только ищут того, кто следующий возьмёт.

— Я… я всё вернул! — выкрикнул купец. — Я каждому копейку, даже лишнее отдал! Что ещё?

Человек прищурился.

— Есть ещё один долг, Андрон Фомич. Старый. Ты про него и думать забыл. Очень удобно забыл.

Купец попятился.

— Что за долг?.. Назовите.

Человек поднял монету ближе к его лицу.

И сияние монеты вдруг стало ярче — словно что-то в ней узнало купца лучше, чем он сам себя.

— Долг, — произнёс незнакомец, — который ты должен не живому.

Купец вздрогнул так, что даже кафтан его чуть не расстегнулся от страха.

— Кому?.. — выдохнул он.

Таинственный человек наклонился ближе, и голос его стал холоднее ветра:

— Мёртвому.

— Не понимаю, какой ещё мёртвый?! — пролепетал Андрон Фомич.

Человек щурился всё сильнее.

— Ты, Андрон Фомич, любил торговать со всякими. А помнишь ли ты, как десять лет назад бедняк Емельян Табачников приходил к тебе за взаймы? Сын у него болел, помирал, нужны были травы дорогие… очень дорогие. Ты тогда сказал, что денег нет, но на самом деле они были. Твой карман был полон.

Андрон Фомич побелел.

— Он умер, — сказал человек. — И сын умер. А их долг — остался. Не они тебе должны. Ты им должен. За отказ. За равнодушие.

Монета вспыхнула в руке незнакомца алым огнём.

— Так вот, — сказал он, — долг мёртвому вернуть куда труднее. И цена у него — не копейка.

Купец в ужасе схватился за голову.

— Но я… но я… я не знал…

— Знал, — тихо ответил тот. — Только думать не хотел.

На улице ветер взвыл так, что лавку будто дёрнуло за вывеску. Пламя свечей тут же вытянулось в струи, как будто потянулось к монете.

— Что же мне делать?.. — прошептал Андрон Фомич, уже почти плача.

Незнакомец наконец улыбнулся, но улыбка его была безрадостной.

— Оживи долг.

— К-как это?!!

— Верни то, чего не вернёшь. Верни судьбу, которую забрал. Верни живое — вместо умершего. Тогда долг будет уплачен.

Купец застыл, как каменный.

— Но я.… я не могу воскресить человека!

Человек пожал плечами.

— Не можешь. Но есть другие пути. Мёртвые ведь не хотят вернуться. Им нужна только справедливость. Ты должен дать что-то равное тому, что они потеряли. А потеряли они жизнь, тепло, дом и надежду.

Он сделал шаг назад. Снег, налетевший с улицы, не прилипал к его сапогам.

— Значит, — произнёс он, — придётся тебе, купец, пройти путь Емельяна. Узнать, что такое страх за жизнь. Что такое холод безденежья. Что такое беспомощность.

— Это... это же мука! — закричал купец.

— Верно, — мягко ответил человек. — Но долг мёртвому не иначе платится.

Монета вспыхнула прямо в ладони купца — незнакомец незаметно вложил её туда, словно воздухом.

И исчез.

Только снежинки вихрем закрутились, будто радуясь, что забрали с собой тень, а оставили — испытание.

Началось всё в ту же ночь.

Когда Андрон Фомич лёг спать, подушка под ним вдруг стала мокрой. Сначала он подумал, что перина продырявилась. Но мокрота была холодная.

Он встал — и увидел, что весь пол в комнате тонким слоем покрыт водой.

— Да чтоб тебя… — выдохнул он.

Но вода была не обычная — пахла травами. Лекарственными. Точно теми, что нужны были умирающему сыну Емельяна Табачникова.

И вдруг в тишине ночи раздался кашель.

Купец замер.

На лавке в углу сидела тень маленького мальчика — и кашляла. Кашель был мокрый, надсадный, отчаянный.

А рядом — тень худого мужчины. Тоже сидела. Склонённая. Безнадёжная.

Купец закрыл глаза, открыл — тени не исчезли.

Монета в его кармане стала жечь кожу.

— Верни… долг… — шепнул детский голос, едва слышный.

Андрон Фомич закричал так, что соседи упали с кроватей, решив, что где-то поблизости вскрывают порчу.

Душа Андрона Фомича долго не могла прийти в себя после той ночи. Тени мальчика и худого Емельяна сидели у его кровати, словно два неявленных свидетеля, и уходили лишь с первыми лучами зимнего солнца — бледными, такими бледными, что казались не светом, а воспоминанием о нём.

На третью ночь купец понял: это не сон. На четвёртую — что это не пройдёт. На пятую — что ему нужно бежать.

И куда же бежать человеку, который чувствует над собой тень долга? Конечно же — в столицу, где теряются и судьбы, и люди, и совесть, и даже собственное прошлое.

Так Скворечников отправился в Петербург.

Дорога была долгой и холодной. Северный ветер дул с такой властью, будто он настоящий губернатор всех губерний. На подступах к Петербургу снег стал тяжелее, грязнее, а лица встречных людей — задумчивее и суше.

И вот купец увидел город, тот самый, который так любит и мокнуть, и хмуриться, и шуметь, и притворяться, что не замечает никого, кто не знает, в какую дверь стучать.

Промозглый Невский тянулся перед ним, как длинная старческая мысль, от которой не избавиться. Дома стояли тесно-тесно — точно сбежались, чтобы спрятать свои тайны от посторонних.

Андрон Фомич, привыкший к просторным уездным улицам, дышал часто и взволнованно.

— Вот это так город. — пробормотал он. — Тут бы и черт мог затеряться, никто не заметит.

И только он это сказал, как монета в его кармане — давно молчавшая — дрогнула.

Едва ощутимо, но всё же.

Купец охнул:

— Господи, помилуй…

Прохожие обернулись, но, увидев обычного человека в не слишком модном, но тёплом сермяге, равнодушно отвернулись.

Петербург, как известно, любит наблюдать за странностями, но охотно делает вид, что ничего не видел.

Купец нанял себе комнатушку на Литейной — такую, какие обычно сдают студентам четвёртого курса и чиновникам девятого разряда: длинную, узкую, с потолком, который нависал с таким видом, будто собирался упасть и наконец прекратить собственные мучения.

Хозяйка была вдова мелкого титулярного советника — сухая, жёсткая, морщинистая, как пергамент, на котором что-то писали, потом стирали, а следы всё равно остались.

— Комнату берёте? — спросила она.

— Беру, — устало сказал купец.

— Платить будете вперёд?

— Буду.

Она кивнула.

— Только учтите: у нас в доме по ночам ходить не любят. У нас тишина должна быть. У нас покой.

Произнесла «покой» таким тоном, будто обозначила какого-то живущего тут персонажа.

Купец сглотнул.

На первой же ночи он понял, что слово «покой» здесь — не случайность.

Когда Петербург погрузился в свои ночные вздохи, метель притихла, а прохожие исчезли, в комнате купца вдруг стало жутко холодно.

И в мутном стекле окна появились два силуэта.

Мальчик. И Емельян.

Они стояли не так ясно, как раньше — скорее, как две тени, которые проросли из петербургского тумана.

— Верни… — прошептал мальчик.

— Верни… долг… — вторил Емельян.

Андрон Фомич выронил свечу и упал на колени:

— Да за что вы за мной? Я же… я же в столицу приехал! Тут-то как вы меня нашли?!

Ответа не было, только вода капала где-то за стенкой.

И монета в его кармане стала горячей, как печной ухват.

Днём Петербург казался совсем другим — строгим, серым, но не страшным. На Невском из-за угла иногда выглядывало худое лицо — то ли того странного человека, что приносил монету, то ли просто какой-то холерный булочник.

В переулках слышался детский кашель — тихий, еле различимый, но такой, что сердце проваливалось куда-то под мостовую.

А однажды на Сенной площади купцу показалось, что толпа людей идёт по своим делам, но у каждого в руке блестела маленькая монетка. И все эти монетки были одинаковы.

Он моргнул. Толпа исчезла. Монет не было.

— Петербург… — прошептал он. — Город чудес, да только чудеса тут не те, что на ярмарке…

На седьмой день в столице купец проснулся от того, что кто-то тихо постучал в дверь.

— Кто там? — спросил он дрожащим голосом.

— Живой, — ответил тонкий голосок.

Купец застыл. Потянулся открыть.

На пороге стоял мальчик лет девяти — худой, босой, краснощёкий от мороза.

— Ты кто?.. — выдавил купец.

Мальчик сказал:

— Я Тимошка. Сказали, ты мне должен. Так я пришёл.

Купец чуть не сел на пол.

— Кто сказал?..

— Мужчина странный. Он мне монету показал. Сказал: “Там долг твой. Забери.”
А я… я сирота. Мне всё равно идти некуда. Я думал, может, ты мне хоть ночлег дашь.

Купец заметил: у мальчика на груди висит тёмная тканевая торбочка. И в ней звенит. Монета.

Точно такая же.

И тут же Андрону Фомичу вспомнились слова незнакомца:

«Дай живое — за мёртвое. Верни судьбу, которую забрал».

В ту же ночь, когда Тимошка появился на пороге, Петербург вдруг решил вспомнить все свои таланты: и свист ветра, и желтоватые огни, которые дрожат словно больные, и туман — тот самый, липкий, который ползёт между домов, будто живёт своей собственной, никому не подвластной жизнью.

Андрон Фомич не мог уснуть. Мальчик Тимошка тихо дремал на диване под старым пледом. Монета — та самая — лежала в кармане купца и вдруг потяжелела так, словно проглотила кусок каменной набережной.

— Что же вы хотите от меня? — прошептал купец в пустоту.

И тут… Кто-то снова постучал.

Негромко. Одним пальцем. Три раза.

Тук. Тук. Тук.

Андрон Фомич подошёл к двери. Открыл. Никого.

Только туман, словно чья-то сивобородая борода, клубился у порога, и казалось: заденешь его рукой — он закричит.

И монета снова дрогнула. Тянула. Тянула, как собака, которая нашла след.

Купец взглянул на спящего Тимошку — тот даже не шелохнулся.

— Ну ладно… ладно… — выдохнул Андрон Фомич. — Видно, без меня дорога не успокоится.

И вышел в туман.

Петербургская ночь была такой густой, что два фонаря, стоящие рядом, казались чужими друг другу. Снег под ногами шуршал сухо, будто бумага, давно заброшенная канцелярским чиновником.

Монета в кармане тянула к Неве — и купец не мог сопротивляться.

Подойдя к набережной, он увидел: на краю, почти у самой воды, стоят две тени.

Мужчина и мальчик, те самые: Емельян и его ребёнок.

Но теперь они были чётче, чем когда-либо. Будто сами выбрались из глубин реки.

Ветер надулся, как губы у чиновника перед докладом.

— Андрон… Фомич… — шепнул голос.

Не человеческий — будто изнутри тумана. Купец отпрянул.

И туман стал клубиться сильнее. Из него шагнул тот самый незнакомец — человек без следов, с лицом как из теста и глазами пуговками.

Он стоял между живым и мёртвыми, будто мост между реальностью и долгом.

— Ну что же, купец, — сказал он мягко. — Привёл тебя долг туда, где всё началось. Вода ведь помнит всё — и живых, и умерших.

Андрон Фомич упал на колени.

— Скажи, что мне делать? Что?!

Незнакомец протянул ему руку.

В руке — монета. Светлая, но внутри неё — тени людей.

— Отдай, — сказал незнакомец, — живому то, что забрал у мёртвого.

— Но что?.. Я же не бог!

— А кто тебя просит быть богом? — тихо сказал он. — Дай тому мальчику судьбу. Дай ему дом, тепло, заботу. Дай свою жизнь за чужую — так, как не дал когда-то.

— Т-тимошке?.. — прошептал купец.

— Да. Он твоя расплата. Его жизнь ты должен прожить правильно. Сделаешь — и долг исчезнет. Не сделаешь — монета снова найдёт тебя. И тогда уж не проси пощады: мёртвые терпеливы, но не бесконечно.

Ветер завыл. Туман поднялся стеной. Нева шумела, как огромная кипящая кастрюля.

И тут — тени Емельяна и его сына шагнули вперёд.

И произошло странное: их силуэты начали растворяться.

Сперва ноги, потом руки, потом лица. Так тают чернила на промокшей бумаге.

И только последний взгляд мальчика — печальный, но спокойный — задержался дольше всех.

— Спасибо… — шепнул он. И исчез.

А монета — упала в руки купца и стала чёрной, как ночь.

Незнакомец кивнул:

— Дело сделано наполовину. Остальное — утром. И не вздумай проснуться прежним.

Он шагнул назад в туман и растворился.

Андрон Фомич стоял один на пустой набережной, чувствуя, что ноги стали ватными, руки дрожат, а слёзы — впервые за много лет — катятся сами собой.

Утром купец проснулся в комнатушке — но не один.

Тимошка сидел на табуретке, грея руки у печки.

— Дяденька, я кашу сварил. Не знаю, понравится ли.

Купец взглянул — и впервые увидел не просто мальчика, а долю, посланную судьбой, и понял: придётся начинать всё сначала.

Он посадил мальчика за стол, дал ему весь хлеб, что был, купил тёплые ботинки, помог найти учителя для грамоты.

Каждый день он просыпался в пять утра, чтобы успеть на рынок и заработать не для себя — для мальчика. И каждый вечер, когда Тимошка садился за уроки, купец чувствовал, что монета в его кармане становится легче.

День за днём. Недель за неделей. И вот однажды весной, когда над Фонтанкой впервые появился солнечный блеск, монета внезапно исчезла.

Просто исчезла без звука, без следа. Тени больше не приходили.

Говорят, через несколько лет Тимошка стал довольно ловким и добрым молодым человеком, поступил в училище, а затем — в коммерческую контору.

Андрон Фомич — построил на окраине небольшой домик, торговал честно, помогал сиротам, и никто бы уже никогда не поверил, что когда-то этот человек мог обвешивать или обманывать.

Монета же… Ну, что монета?

Петербург — город умный. Он любит хранить свои тайны.

Иногда, в туманные вечера у Невы, кто-нибудь клянётся, что видел в воде маленький блеск, и что рядом стоял человек в длинном сюртуке, без следов на снегу.

Но кто ж поверит? Это ведь Петербург.

Здесь чудо — такая же обыденность, как чиновник в шинели или мост в разводе.

А долги… Долги не исчезают. Они просто ждут своего человека.

_______________

Уважаемый читатель!

Во время конкурса убедительно просим вас придерживаться следующих простых правил:

► отзыв должен быть развернутым, чтобы было понятно, что рассказ вами прочитан;

► отметьте хотя бы вкратце сильные и слабые стороны рассказа;

► выделите отдельные моменты, на которые вы обратили внимание;

► в конце комментария читатель выставляет оценку от 1 до 10 (только целое число) с обоснованием этой оценки.

Комментарии должны быть содержательными, без оскорблений.

Убедительная просьба, при комментировании на канале дзен, указывать свой ник на Синем сайте.

При несоблюдении этих условий ваш отзыв, к сожалению, не будет учтён.

При выставлении оценки пользуйтесь следующей шкалой:

0 — 2: работа слабая, не соответствует теме, идея не заявлена или не раскрыта, герои картонные, сюжета нет;

3 — 4: работа, требующая серьезной правки, достаточно ошибок, имеет значительные недочеты в раскрытии темы, идеи, героев, в построении рассказа;

5 — 6: работа средняя, есть ошибки, есть, что править, но виден потенциал;

7 — 8: хорошая интересная работа, тема и идея достаточно раскрыты, в сюжете нет значительных перекосов, ошибки и недочеты легко устранимы;

9 — 10: отличная работа по всем критериям, могут быть незначительные ошибки, недочеты

Для облегчения голосования и выставления справедливой оценки предлагаем вам придерживаться следующего алгоритма:

► Соответствие теме и жанру: 0-1

► Язык, грамотность: 0-1

► Язык, образность, атмосфера: 0-2

► Персонажи и их изменение: 0-2

► Структура, сюжет: 0-2

► Идея: 0-2

Итоговая оценка определяется суммированием этих показателей.