В ночь на 9 января по бандеровской Украине был нанесён удар возмездия за налёт дронов на валдайскую резиденцию. По Киеву всё было предсказуемо: снова обесточенные кварталы, даже Кличко с перепугу принялся уговаривать жителей бежать из города. Но главный нерв – это львовский «Орешник». Он всё же прилетел, хотя после его первого применения в ноябре 2024 года по днепропетровскому заводу «Южмаш» на Украине и вообще на Западе уже начали думать, что это было мистификацией. Мол, «Орешник» если и существует, то в единственном экземпляре, который и был задействован. Но он существует. Вспышки от прилёта его боевых блоков увидели тысячи людей.
С начала украинские блоги и форумы сообщили, что удар пришёлся по газовым хранилищам и месторождениям в районе города Стрый в Львовской области. Потом, когда пыль немного осела, некоторые западные военные ресурсы стали утверждать, что эпицентр вовсе не подземные резервуары, а зона Львовского аэропорта и Львовского государственного авиационно‑ремонтного завода. Это старое советское предприятие для ремонта и модернизации украинских истребителей МиГ-29. Плюс клепали беспилотники. Квадрат поражения примерно 1, 3 кв. километра.
А вот сообщение официально от Минобороны. В результате нанесения в ночь на 9 января Вооружёнными силами РФ удара с применением подвижного грунтового ракетного комплекса «Орешник» выведены из строя Львовский государственный авиационно-ремонтный завод, склады с БПЛА и инфраструктура заводского аэродрома на Украине.
Судя по видео, схема деления головной части сохранилась – шесть боевых блоков, как и в первом зафиксированном применении. Масса моноблока – до тонны. Скорость входа в атмосферу может быть до 15 скоростей звука. Даже если это пустая «болванка», суммарная кинетическая энергия удара соответствует почти 8 тоннам тротила. Это мощность тактического ядерного боеприпаса.
География делает эту историю особенно жуткой для тех, кто живёт рядом. Жители на расстоянии пары километров получили не только акустику и световое шоу, но и осколки, ударную волну, вылетевшие окна. Были разбужены и десятки тысяч поляков. В 170 км от Львова находится польский Жешув, главный перевалочный пункт для западной военной техники для ВСУ. Для «Орешника» это вообще не расстояние – речь всего о нескольких лишних секундах полёта.
Западные медиа, разумеется, не могли эту тему обойти. Но тон прежний: официальные газеты и телеканалы стараются говорить об «очередной атаке «Орешника» по военной инфраструктуре Украины» не как о новом оружии, а как о модификации старых систем. В экспертных колонках тоже всё по-старому: мол, ничего принципиально не изменилось, украинская ПВО справляется. Просто, цитата, «в этот раз не повезло».
Зато в социальных сетях совсем другая музыка. Там не играют в демагогию, а пишут то, что реально видят: скорость подлёта, отсутствие нормальной реакции ПВО, характер разрывов. Люди, ещё не уехавшие с Украины и не потерявшие способность трезво думать, прямо пишут: «Похоже, русские обкатывают на нас новое оружие, пристреливаются, смотрят, как оно ведёт себя при боевом применении». И это совсем не похоже на привычные сказки так называемых авторитетных украинских блогеров о якобы «ржавых ракетах», которыми кормили западную публику первые два года СВО.
Несмотря на это, в западной повестке второе пришествие «Орешника» так и осталось чем‑то вроде страшного ролика из Telegram. Намного важнее другие темы: Венесуэла, суд над Мадуро; внутренние беспорядки в США, где агент миграционной службы застрелил под камеру белую активистку. Но самое громкое – разрыв США и ЕС из‑за Гренландии. И тут мы плавно подбираемся к вопросу: зачем старине Трампу эта Гренландия, из‑за которой он готов воевать с союзниками.
На поверхности трамповская пугалка, что Гренландию собираемся захватить мы на пару с китайцами. Плюс нефть и газ. Но основная интрига с Гренландией всё же не в китайцах, нефти и не в редкозёмах. На самом деле главный интерес американских военных в том, чтобы превратить остров в гигантский северный щит от наших и китайских баллистических ракет.
Одна «лапа» этого щита уже стоит на Аляске. Там развёрнуты шахты с противоракетами GBI, мощные РЛС раннего предупреждения и вся эта начинка, которая должна первой увидеть старт наших МБР с северных районов и теоретически попытаться их сбить. Но одной Аляски мало: если цель летит по дуге через центр Арктики, остаются слепые зоны, которые не накрыть только аляскинским сегментом.
Вот тут в игру и вступает Гренландия. Поставив второй крупный узел ПРО на этом острове с радарами загоризонтной дальности и позициями для перехватчиков, США получают почти идеальный треугольник: Аляска – Гренландия – континент. Такой треугольник закрывает практически всё северное направление, по которому традиционно идёт расчёт траекторий наших МБР и потенциальных запусков из Китая.
Поэтому угрозы Трампа «купить Гренландию у Дании» – это не блажь миллиардера, а очень конкретный военный расчёт. Формально остров – автономия в составе датского королевства. Де‑факто там уже давно стоит американская база Туле, объект системы раннего предупреждения. Сейчас Пентагон хочет не просто арендовать кусок льда с РЛС, а юридически и политически подмять под себя весь остров, чтобы не оглядываться на Копенгаген и не делить решения с европейцами. Посмотрите на карту Земли со стороны Северного полюса, и вам станет ясен замысел американских военных. Вот Аляска. Вот Гренландия. Вот вероятный путь наших МБР.
Если им это удастся, США, с их точки зрения, на поколение вперёд меняют расклад по ядерному сдерживанию. С их точки зрения, картина выглядит красиво: по югу их прикрывает ПРО на кораблях и базах в Европе и Японии, по северу – дуга Аляска – Гренландия. А дальше можно совсем нагло вести себя хоть на Украине, хоть в Венесуэле. И где угодно ещё, ощущая за спиной не только ядерный арсенал, но и «зонтик», который хотя бы частично снижает риск ответного удара.
Европейцам во всей этой схеме отведена роль мебельного гарнитура. Не с ними обсуждают, нужна ли американцам ПРО. Не их спрашивают, хотят ли они оказаться между нашими ракетами и американскими перехватчиками. Задача Берлина, Парижа, Варшавы – радостно хлопать в ладоши и рассказывать, как это «укрепляет безопасность евроатлантического сообщества». При этом в кулуарах все понимают: если когда‑нибудь дело дойдёт до серьёзного обмена ударами, именно европейская территория станет главным полем боя. А Вашингтон будет смотреть на всё это из‑под своего северного купола.
Для справки: американцы в этой истории делают вид, что у нас нет такого нового вида вооружений, как «Буревестник» – маневрирующий боевой блок, способный обходить любую существующую и перспективную систему ПРО США, включая ту, которую они собираются достроить в Гренландии. Но сейчас речь не о наших возможностях, а о том, что происходит в Западной Европе и США. Почему многие местные лидеры всё больше похожи на шутов и скоморохов, над которыми Карабас-Барабас откровенно издевается и демонстративно плюёт в их сторону.
Про Зеленского уже привычно говорят: шут, клоун, дурачок, да и вообще там вокруг одни недалёкие люди. Но у этого образа есть конкретные исторические корни. Чтобы не гадать, откуда ноги растут, достаточно, скажем так, развернуть перед вами одну любопытную сцену из истории российско‑польских отношений.
Это знаменитая картина известного польского художника XIX века Яна Матейко «Станчик при дворе королевы Боны». Он написал её в 1862 году. Для поляков это самая узнаваемая картина вообще. В живописи она занимает примерно то же место, что в музыке полонез Огинского «Прощание с родиной». Эту картину, как и полонез, там знают все, даже если никто толком не помнит автора. В русском обиходе её обычно называют просто «Станчик».
Но кто ж такой этот Станчик? Это придворный шут XVI века при дворе короля Сигизмунда I Старого, короля Польши и великого князя Литовского. Фамилию его до конца не знают, в источниках он проходит именно как Stanczyk – по сути, Станиславчик, уменьшительное от Станислав, типичное для тогдашней польской речи. В польской культуре это отдельный персонаж: мудрый шут, который служил при нескольких королях и единственный говорил правду, пока шляхетская элита продавала страну и занималась праздниками.
Картина Матейко долго воспринималась как некая социальная аллегория: мол, там, в зале, музыка, бал, веселье, а в углу сидит один грустный шут, который всё понимает. Мудрый, задумчивый, один против тупой и развращённой знати – классический мотив. Но картина вообще не про это. У Матейко всё завязано на конкретный исторический момент. Полное название полотна – «Станчик при дворе королевы Боны после потери Смоленска». Королева Бона Сфорца д’Арагона – итальянка из дома Сфорца, жена Сигизмунда I. В польской традиции на неё часто вешают начало «развала» Речи Посполитой: мол, с её эпохи пошли придворные интриги, алчность магнатов, распродажа интересов страны под банкет и музыку.
Сюжет картины такой. На столе перед шутом лежит письмо – донесение о том, что русские войска взяли Смоленск. Это 1514 год, война между Великим княжеством Литовским (в унии с Польшей) и Московским государством при великом князе Василии III, отце Ивана Грозного. Смоленск тогда был ключевой крепостью на восточной польской границе, и его возвращение Москве стало для поляков и литовцев шоком.
Поляки эту историю помнят, для них она часть национального мифа. Поэтому и висит у них в голове Станчик как символ одинокого человека, который понял, что Польшу ждёт ужас, а вокруг все делают вид, что нет ничего страшного. В отличие от поляков у нас про 1514 год почти не помнят. В лучшем случае знают, что Смоленск «какое‑то время был польским, как и Киев». Но как именно он стал русским при Василии III и почему этот эпизод на столетия засел в польской памяти, никто не в курсе.
На картине Станчик только что прочитал письмо и буквально осел в кресло. В его позе ужас человека, который внезапно увидел перед собой не только сегодняшнее поражение, но и скорое будущее Польши: разделы, восстания, эмиграции. Картина Яна Матейко на самом деле очень страшная и пророческая. Мы видим через окно краковский собор и что по небу летит падающая комета. Во все времена это был верный признак надвигающейся беды.
По легенде, Станчик после этого эпизода начал изводить короля разговорами о том, что потеря Смоленска – не просто неудачная кампания. Это катастрофа, которая откроет дорогу дальнейшему ослаблению Польши. Сигизмунд I в ответ велел его раздеть, чтобы тот бегал по дворцу голым. Мол, раз такой глупый у него шут, так пусть над ним все и смеются. Современные поляки знают якобы ответ шута: «То, что я голый, не страшно. Страшно, что ты потерял Смоленск».
Вот такой у поляков народный герой‑шут: единственный трезвый среди пьяной элиты, который понимает цену поражения и не боится говорить о нём вслух. И если сегодня смотреть на европейских клоунов от политики от Зеленского до его польских и немецких «коллег», то становится понятно, почему польская культура родила именно образ Станчика. Только грустный шут при дворе видит развал страны.
Сейчас коротко о той грустной для поляков истории начала XVI века, без которой и фигуру Станчика толком не понять. После монгольского нашествия русский город Смоленск, как и Киев, оказался в составе Великого княжества Литовского. Затем, после Кревской и Городельской унии, Смоленск стал восточной крепостью объединённого польско‑литовского государства, важнейшим пограничным городом «Запада» на пути к Москве. Василий III, великий князь Московский и отец Ивана Грозного, считал эти земли исконно русскими и поставил себе задачу их вернуть. Примерно в том же духе, как сегодня Путин рассказывает Трампу про «исконно русский» Киев и походы вещего Олега.
Смоленск пережил несколько осад: город стоял крепко, под него неоднократно подходила большая русская рать, но мощные укрепления и польско‑литовский гарнизон держались. Перелом наступил в 1514 году, когда под Смоленск пришло большое войско Василия III с невиданной по тем временам артиллерией: летописи и исследователи упоминают до трёх сотен пушек. Командовал одной из ключевых частей этого войска опытный полководец князь Даниил Васильевич Щеня. Это имя сегодня почти не помнят, хотя на памятнике «Тысячелетие России» в Новгороде фигура Даниила Щени присутствует.
Представьте себе 1514 год и колонну с примерно 300 орудиями. Это чудовищная для начала XVI века логистика: из Московского государства тянутся обозы, нужны сотни телег под ядра, бочки с порохом, лошади, люди. Всё это по тогдашним дорогам, через реки и леса. Даже по нынешним меркам 300 стволов – серьёзная сила, а тогда это было чем‑то вроде ядерного аргумента эпохи пороха. Сосредоточенным артиллерийским огнём наши проломили стены, после чего гарнизон поляков и литовцев был вынужден капитулировать, и Смоленск вернулся под власть Москвы.
Польский король Сигизмунд I Старый, при котором и произошла потеря Смоленска, в итоге был вынужден в 1522 году пойти на так называемое Московское перемирие. По этому соглашению за Москвой закреплялись новые земли общей площадью около 23 тысяч квадратных километров, включая Смоленск. Спустя столетие его внук Сигизмунд III Ваза в эпоху Смуты тоже проиграл борьбу за московское наследство и не смог превратить Россию в польский протекторат, как мечтали в Варшаве. Ни против народного ополчения времён Смуты, ни против трёхсот русских орудий в XVI веке, как и сегодня против «Орешника», никакие польские хитрожопия и истерики ничего сделать не могли и не могут. Россия была и остаётся «большой страной» и умеет концентрировать ресурсы и силу на решающем направлении.
После этого напоминания становится понятнее, почему нынешняя ситуация с Украиной так бесит польскую и европейскую элиту. Сейчас Зеленскому из Вашингтона говорят то же, что когда‑то пришлось признать Сигизмунду: отдай уже территории, которые русские всё равно вернули. Но в отличие от короля XVI века Зеленский профессиональный шут, который сам стал «королём», а вокруг него те же шуты в пиджаках, не способные даже оформить нормальное перемирие. Давно бы всё закончилось тем, что Киев признал Крым, Донецк, Луганск, Херсон и Запорожье российскими, сохранив остальное. Вместо этого бандеровский режим упрямо ведёт страну к потере города за городом.
Европейские элиты ведут себя не лучше. Вместо того чтобы надавить на Киев и зафиксировать реальность, они подбадривают Зеленского, принимают резолюции, обещают «победу». Одновременно добивают свою экономику санкциями и военными поставками. Это историческое упрямство Станчика, доведённое до гротеска. Именно так «польские мифы» про потерянные города, преданную родину и мудрого шута реализуются на бандеровской Украине. Разница лишь в том, что мифологический Станчик был один, а теперь весь политический класс Западной Европы играет роль шута и не может остановиться.
А что касается истории, то ещё раз: уже при царевне Софье Алексеевне, сестре Петра I, Киев, а не только Смоленск, окончательно вернулся России. От той эпохи тянется длинная череда возвращения русских земель, которая в наше время для Украины реально началась с Крыма. В тот момент всем, кто хоть немного умеет считать, стало ясно: это не эпизод, а начало конца украинского проекта в прежних границах, и дальше будет ровно то, что и происходит сейчас, – потеря города за городом. Вместо того чтобы вовремя остановиться, подписать перемирие и пытаться как‑то договориться с Москвой, они выбрали путь упёртого Станчика.
Появление «Орешника» только зацементировало эту безысходность. Против таких средств поражения у Украины и Запада нет ничего, что могло бы закрыть критические объекты. Как не было в 1514 году у поляков и литовцев средств против трёхсот русских пушек под Смоленском. Потенциал у России при этом огромный: и по людям, и по промышленности, и по новым видам вооружений. И если этого не понимать и хотя бы не перестать угрожать нам, то результат будет только один: постепенное выдавливание и разборка территории, что сейчас и наблюдается не только в зоне СВО.
На территории бывшей Украины мы подошли к моменту, когда наши войска уже прорвали оборону бандеровцев на юге и реально выходят к городу Запорожье. По оценкам украинских источников, от передовых позиций до города по прямой местами остаётся порядка 20 километров с юга. С востока расстояние несколько больше. Но между нашими наступающими частями и Запорожьем остаётся один заметный населённый пункт – Орехов. Как только Орехов будет взят, коридор к Запорожью ещё больше расширится, и уже в этом году наши войска подойдут вплотную к городу.
Президент Путин это обозначил публично. На недавнем совещании в Генштабе, где выступал министр обороны Андрей Белоусов, он однозначно приказал: продолжать наступление на Запорожье. Украинские военные и блогеры это тоже видят и пишут: русские идут к Запорожью. Запорожье при этом не просто очередная точка на карте. Военное и политическое значение Запорожья для бандеровского Киева важнее всего, что осталось у него в ДНР: Славянска, Краматорска, Дружковки. Это крупный индустриальный центр, узел энергетики и коммуникаций. Его возвращение станет по‑настоящему катастрофическим ударом по бандеровской государственности.
Отсюда и отчаянные рассуждения западных и украинских аналитиков, что у нас якобы не хватит людских ресурсов для штурма города с довоенным населением под 700 тысяч человек. Вбрасываются цифры про «сотни тысяч» необходимых штурмовиков, что в нынешних условиях выглядит чистой фантазией. Реальность куда проще: масштаб силы, нужной для штурма или блокады, определяется не количеством жителей по паспортам, а числом реальных защитников в городе. Если там окажется 5 или 10 тысяч вэсэушников, это будет одна история. А чтобы довести численность гарнизона до 100 тысяч, у бандеровцев даже сегодня нет ни мобилизационного ресурса, ни времени, ни современной техники.
География Запорожья делает его скорее похожим на Мариуполь, чем на какой‑нибудь внутренний мегаполис. Город прижат к Днепру примерно так же, как Мариуполь был прижат к Азовскому морю. Достаточно перерезать мосты и ключевые переправы, и логистика обороны превращается в кошмар. Сухопутное снабжение можно относительно быстро перекрыть высокоточными ракетами и управляемыми авиабомбами. Да и тем же «Орешником», который способен обнулять мосты, склады и узлы связи. Снабжать же крупную группировку катерами по реке – фантазия уровня штабных презентаций, не имеющая отношения к реальному состоянию украинской армии.
При блокаде в стиле Мариуполя штурмовые действия в городской застройке могут парадоксальным образом оказаться легче, чем прорывы по открытой степи, где противник заранее нашпиговал всё минами и фортификациями. В городе возможно «просачивание» штурмовых групп в квартал за кварталом с опорой на мощную артиллерию, корректируемые боеприпасы и ударные беспилотники. Западные военные обозреватели уже пишут, что при отсутствии у Украины большого и мотивированного гарнизона Запорожье станет одним из относительно «лёгких» крупных городов для освобождения российской армией, несмотря на его размеры и значимость.
Параллельно ухудшается и общая картина. Украинские официальные данные признают, что страну покинуло не менее 11 миллионов человек. Это без учёта тех, кто уехал в Россию или остался на освобождённых территориях. При довоенной оценке в 30–35 миллионов реальное население контролируемых Киевом территорий уже просело до менее чем 20 миллионов, а по некоторым оценкам, и того меньше. Это фундаментальный демографический обвал, под который никакая «длинная война» не строится.
К военной составляющей добавляется новая техника. На том же запорожском направлении уже работают тяжёлые беспилотники, способные поднимать и точечно сбрасывать противотанковые мины весом около 20 килограммов прямо на позиции и укрепления ВСУ. В таких условиях держать степные рубежи становится практически невозможно: любая попытка закрепиться превращается в медленное уничтожение под ударами сверху. «Орешник» здесь становится лишь символом нового уровня войны, в котором схемы обороны ВСУ просто не работают.
И вот что ещё радует. На этом фоне в Европе и США у руля стоят люди калибра Урсулы фон дер Ляйен или Каи Каллас. На голубом глазу эти воины заявляют: раз Россия ударила «Орешником», надо просто «укрепить украинскую ПВО». Они искренне не понимают, что говорить о «дополнительной ПВО» против гиперзвуковых блоков и массированного ракетно‑дронового удара – это уже не стратегия, а ритуал самоуспокоения. У этих дам нет даже намёка на присутствие в их мозге исторической памяти, который был у польских королей XVI века. Те после разгрома под Смоленском нашли в себе силы всё‑таки подписать Московское перемирие и признать потерю Смоленска.
Сегодняшние европейские Станчики, от Зеленского до Урсулы, не просто не знают историю про 300 пушек под Смоленском. Они не в состоянии провести элементарную параллель с тем, что происходит у них перед глазами. Они продолжают произносить клоунские речи, как Зеленский на стадионе в Киеве, обещая и мир, и победу, и «возврат всех территорий». Тем самым увлекают за собой целую страну к финалу, который в польской версии называется «последним разделом 1795 года» – когда Речь Посполитая исчезла с политической и географической карты Европы.
На этом фоне польский культ Станчика, превращённый в образ «умного» шута, выглядит особенно злой иронией. В польской мифологии шут один понимал, что страну губит собственная элита. В сегодняшней Европе и на Украине шуты сами сидят на тронах, но никакого понимания реальной ситуации на поле боя и вокруг у них нет. И если в Пентагоне действительно работают не дураки, то рано или поздно они просто отойдут в сторону и перестанут подыгрывать этому карнавалу.
Андрей Угланов
Подпишитесь на Telegram "АН": больше эксклюзивов и оперативной информации!