✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Озеро, которое помнило всё ( Часть 1)
Знаешь, бывает такое состояние души, когда весь мир будто выцвел, будто кто- то взял и приспустил солнце, оставив его свет тусклым, плоским, не дающим теней. Цвета есть, но они словно присыпаны серой пыльцой усталости. Звуки есть, но они долетают сквозь вату, обрубленные, лишённые обертонов. Даже вкус утреннего кофе, этого верного спутника стольких лет, становится просто горькой жидкостью, не несущей ни бодрости, ни удовольствия. И внутри, в самой грудной клетке, поселяется не боль, не тоска - нет, что- то более неуловимое и оттого более изматывающее. Тихое, монотонное гудение. Будто в соседней комнате, откуда никогда не откроется дверь, работает старый, никому не нужный холодильник. Этот гул отдаётся в висках ровной, навязчивой пульсацией, он сопровождает каждый вдох, каждый взгляд в окно, на серое небо между бетонными громадами. Он - фон, на котором разворачивается жизнь, и постепенно ты перестаёшь замечать сам этот фон, просто живёшь внутри него, как рыба в мутноватой воде, забыв, что бывает иная, кристальная, пронизанная солнцем.
Вот в такой воде и плавал Артём. Не утопал, нет. Просто плыл. Дни текли, цепляясь друг за друга краями, как страницы в отсыревшей книге. Работа в архитектурной мастерской, когда- то бывшая страстью, превратилась в аккуратное черчение чужих мыслей. Линии на ватмане были безупречны, расчёты точны, но за ними не стояло того внутреннего трепета, той вспышки, когда рука сама тянется карандашом, чтобы запечатлеть родившийся из ничего образ. Образы перестали рождаться. Они застревали где- то в глубине, не решаясь выйти на свет. Друзья… их встречи стали ритуалом. Обмен новостями, обсуждение политики, спорт, редкие, всё более затухающие попытки пошутить. Смех звучал как- то сухо, трескуче, будто ломались внутри тонкие льдинки. Даже сон перестал быть убежищем. Он проваливался в него, как в яму, и выныривал утром с ощущением, что не отдыхал, а таскал во тьме какие- то тяжёлые, бесформенные тюки.
И был этот гул. Постоянный, ненавязчивый, всепроникающий. Гул нерешённых вопросов, которые и вопросами- то назвать было трудно. Не «кто я?» и не «в чём смысл?». А скорее: «Почему вот это, когда- то радовавшее, теперь не радует? Почему тишина, которую так жаждешь, когда наступает, пугает своей пустотой?». Он пытался заглушить его музыкой - но мелодии раздражали, ритм бил в такт той же пульсации в висках. Пытался читать - слова скользили по поверхности сознания, не задерживаясь. Пытался просто сидеть и смотреть в окно - и тогда гул становился громче, наполняясь шепотом упущенных возможностей, тихим сожалением о чём- то так и не сделанном, не сказанном, не почувствованном.
И тогда, в одну из таких бессонных ночей, когда свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь щель в шторах, рисовал на потолке длинную, ущербную полосу, он вспомнил. Вспомнил не умом, а всем телом. Вспомнил запах. Запах сосновой смолы, нагретой солнцем, и холодной, каменной сырости. Вспомнил ощущение мха под босыми пятками - упругого, прохладного, живого. И голос. Низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, будто протёртый временем, голос деда.
Они сидели с дедом на завалинке старого деревенского дома, того, что остался от прадедов. Лето клонилось к вечеру, стены бревенчатой избы хранили дневное тепло, отдавая его в прохладе наступающих сумерек. Ласточки резали воздух над огородом, выписывая невидимые, стремительные петли. Артёму было тогда лет десять, не больше. Дед молча курил самокрутку, смотря куда- то за горизонт, где темнел лес. И вдруг, без предисловий, начал говорить. Говорил не как взрослый ребёнку, а как один хранитель тайны - другому, только входящему в мир.
«Есть на свете места, - начал он, и дымок от самокрутки вился в неподвижном воздухе сизым призраком, - не отмеченные на картах. Не потому что их скрывают. А потому что карта - она для дорог. А к таким местам дорог нет. Тропа туда вырастает сама, под ногами у того, кто дошёл до края. До края своих сил. Своих мыслей. Своей суеты».
Артём замер, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть рассказ.
«За Северными Грядами, там, где тайга становится не лесом, а морем - тёмным, бескрайним, - тишина стоит особая. Не пустая. Полная. Как полный кувшин воды. И в самой сердцевине того моря лежит Око Земли. Озеро. Невеликое, круглое, будто кто- то придавил большой палец к мягкой земле, и она вдавилась, и наполнилась водой. Вода в нём… она не простая. Смотришь в неё - и видишь не небо, не облака. Видишь… себя. Но не отражение лица. А то, что внутри. Все свои мысли, как рыбки мелькают. Все свои обиды, как тина на дне. Всю свою радость - как солнечный зайчик на воде. Оно всё показывает. И говорят… говорят, если смотреть долго- долго, не отрываясь, дыша в такт с его пульсом, то озеро начинает забирать шум. Тот шум, что у нас тут, - дед ткнул пальцем себе в висок, - в голове. Весь сор, всю суету, всю чёрную хмарь. Забирает и растворяет в своей глубине. А тебе оставляет… тишину. Настоящую. Такую, когда слышно, как трава растёт. И в этой тишине… там и живёт покой. Не счастье, нет. Счастье - оно приходит и уходит. А покой… он, если нашёл, остаётся с тобой. Как твоя собственная тень. Только светлая».
Мальчик слушал, заворожённый. Во рту был вкус малины, съеденной час назад, и вечерней прохлады. «А ты был там, дед?» - спросил он шёпотом.
Дед долго молчал. Потом медленно, будто с трудом, выдохнул дым. «Был. Один раз. Много зим назад. Когда вот тут, - он постучал себя в грубу костяшками пальцев, - буря была. Не знал, куда себя деть. Так нашёл тропу, и она меня привела. Не скажу, что стало легко. Но стало… тихо. Как после большого грома, когда всё отгремело, и только дождь шумит по листьям. Этот дождь… он внутри и пошёл. Очистительный».
Он замолчал, и рассказ словно повис в воздухе, став частью наступающей ночи, частью скрипа коростеля в поле, частью первых, робких звёзд над головой. Артёму приснилось тогда то озеро. Во сне вода в нём была серебристо- ртутной, и он видел на дне… себя. Но не маленького мальчика, а какого- то другого, взрослого, спокойного. И чувствовал во сне то самое, о чём говорил дед: тишину, которая не пугает, а обнимает, как тёплое одеяло.
Проснулся он с этим чувством. Оно продержалось день, другой, а потом растворилось в вихре обычной жизни - школы, дворовых игр, новых впечатлений. Но осадок, воспоминание об ощущении, осталось. Где- то в самой глубине памяти, как забытая, но драгоценная монета на дне сундука.
И вот сейчас, спустя двадцать лет, сидя в душной квартире с гулом в ушах и полосой света на потолке, он вдруг выудил эту монету. Не мыслью, а всем своим существом. Его потянуло к тому воспоминанию, как в зной тянет к роднику. Не из логики, не из желания «решить проблемы». А из простой, животной жажды. Жажды той тишины. Того покоя. Хоть на мгновение.
Наутро он принял решение с лёгкостью, которая удивила его самого. Взял отпуск «по семейным обстоятельствам», не вдаваясь в подробности. Собрал рюкзак с почти механической точностью. Крепкие, разношенные ботинки. Несколько пар толстых шерстяных носков. Брезентовая палатка старого образца, неудобная, но проверенная в студенческих походах. Спальник, пахнувший нафталином и прошлыми кострами. Кружка- котелок, ложка. Соль в пластиковой бутылочке. Сахар. Сухари. Пловец, тушёнка. Спички, завёрнутые в вощёную бумагу. Фляга. Нож с деревянной рукоятью. Он не взял ни гаджетов, ни фотоаппарата. Взял только компас, простую бумажную карту региона (хотя и помнил слова деда) и блокнот с карандашом - вдруг захочется что- то набросать. Последним положил на самое дно маленькую, потрёпанную фотографию: он, десятилетний, и дед на той самой завалинке. Дед смотрел куда- то в сторону, за кадр, а он, Артём, смотрел на деда с безмерным обожанием.
Дорога на поезде стала первым этапом путешествия внутрь. Он ехал в плацкарте, у окна. Сначала мелькали пригороды, потом дачи, потом поля, разрезанные лентами проселочных дорог. Потом пошли леса. Сначала редкие, потом всё гуще. Он не читал, не смотрел в телефон (его он, в нарушение всех привычек, выключил и засунул в рюкзак). Просто смотрел в окно. Наблюдал, как меняется пейзаж. Как уходят следы активной человеческой деятельности, остаются лишь редкие деревеньки, дымок из труб, одинокие фигурки у огородов. Воздух в вагоне, спёртый и насыщенный запахом варёной курятины, чипсов и пота, постепенно перестал его раздражать. Он стал просто фактом, как стук колёс. А за окном разворачивался бесконечный, живой мир. Он пытался поймать себя на мысли, на анализе, на внутреннем диалоге - но мысли приходили ленивые, тягучие, как те облака на горизонте. «Вон берёзовая роща. Светло- зелёная. А за ней сосны - тёмные. Интересно, там грибы есть?.. А вон речка блеснула. Наверное, холодная…» Примитивно. Просто. И от этой простоты внутри что- то начинало понемногу разжиматься. Не отпускать, нет. Но хотя бы переставать сжиматься с прежней силой.
На второй день поезд прибыл на узловую станцию, от которой нужно было ехать дальше, на «кукушке», местном поезде, до конечной - посёлка с названием Пригорье. Оттуда - ещё часов пять на попутном транспорте до деревни Угорь. «Кукушка» была ещё тем испытанием: вагоны старые, с деревянными лавками, печкой- буржуйкой посередине и кондуктором в ватнике, с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего. Пассажиров было мало: бабушки с корзинами, мужики с тугими рюкзаками, от которых пахло рыбой и дешёвым табаком. Поезд тащился, останавливаясь у каждого полустанка, подолгу стоя на разъездах, пропуская грузовые составы. Артём дремал, просыпался от толчков, снова смотрел в окно. Лес здесь уже был иным - более суровым, хвойным. Солнце, пробиваясь сквозь тучи, бросало на склоны холмов огромные, быстро бегущие тени. Он чувствовал, как расстояние от его обычной жизни увеличивается не только в километрах, но и в чём- то более важном, не имеющем меры.
В Пригорье его уже ждал тот самый «уазик». Водителя звали, как выяснилось, Лёша, но все звали его Лёхой- Молчальником. И правда, за все пять часов тряски по грунтовке, превращавшейся местами в сплошное месиво из глины и камней, он произнёс от силы десяток фраз, и те были в основном в адрес машины и дороги. Лицо его, обветренное, с сетью мелких морщинок вокруг глаз, действительно напоминало старую, выбеленную дождями и солнцем корягу. Он курил, не выпуская самокрутку из угла рта, и ловко, почти не глядя, управлял прыгающим, кренившимся на ухабах «уазиком». Артём пытался завести разговор о дороге вглубь тайги, о деревне Угорь. Лёха сначала просто хмыкал, потом, после очередного особенно глубокого рытвины, которая заставила Артёма удариться головой о потолок, буркнул: «Чего тебе в ту дыру? Рыбы нет нонче. Грибы не пошли».
- Не за рыбой, - сказал Артём.
Лёха искоса взглянул на него, одним глазом, второй был прищурен от дыма. Взгляд был быстрым, оценивающим, как у зверя.
- Охотничать? Патроны есть? Лицензия?
- Нет. Просто… побыть.
Мужик на секунду задумался, будто переваривая эту странную цель. Потом выдохнул дым струйкой. «Там бывать нечего. Деревня помирает. Три бабки да дед кривой. Да пёс Барбос. Лес кругом. Глухомань».
- А дальше, в лес? Севернее?
Лёха резко повернул голову, и в его глазах мелькнуло что- то похожее на тревогу, а может, на суеверный страх. «Туда? На Гряды? Ты что, с дубу рухнул? Там…» Он замолчал, снова уставившись на дорогу. Потом, уже тише, добавил: «Там троп нет. Медведица с медвежатами похаживает, злая. Да и… места там нехорошие. Заблудишься - кости не соберут. Искать не будут».
- Я слышал, там озеро есть одно, особенное, - не удержался Артём.
Наступила тишина, нарушаемая только скрежетом мостов и воем мотора на подъёме. Лёха долго молчал. Потом сплюнул в приоткрытое окно. «Слухов много. Всякое болтают. Озер как озёр. Только дойти до них - жизнь положить можно. И зачем оно тебе, это озеро?»
Артём не нашёлся что ответить. Как объяснить этот внутренний гул, эту тягу к тишине, которая была сильнее страха? Он пожал плечами. «Просто хочу увидеть».
Лёха покачал головой, но больше не спрашивал. Последние километры они ехали молча. Дорога сузилась до колеи, по бокам её обнимали мокрые от недавнего дождя ветви ольхи, хлеставшие по бортам. Наконец «уазик» вырвался на небольшой просвет - и перед ними открылась деревня. Вернее, то, что от неё осталось.
Угорь действительно был похож на умирающего зверя, прилёгшего отдохнуть у бурной, холодной речушки Шумлихи, что с рёвом несла свои воды меж камней. Пять- шесть изб, и только у двух дымились трубы. Остальные стояли с заколоченными окнами, покосившиеся, с облезлой серой щепой на стенах. Крыши некоторых провалились внутрь. Огороды, где когда- то сажали картошку, теперь заросли бурьяном выше человеческого роста. Тишина. Не та, о которой мечтал Артём, а тяжёлая, глухая, как после похорон. Только река шумела, да ветер гудел в телеграфных проводах, тянувшихся бог весть откуда и бог весть куда.
Лёха остановил машину у крайней избы, где на лавочке сидела та самая старуха - Агафья, как потом узнал Артём. Она не вязала, а просто сидела, положив руки на колени, и смотрела куда- то в сторону леса. Лицо её было испещрено морщинами так густо, что напоминало высохшее русло ручья. Но глаза… глаза были светлыми, ясными, и смотрели они не в пустоту, а куда- то очень далеко и очень пристально.
- Вон, - Лёха кивнул в её сторону. - Коли что, она тут старшая. Ей виднее. А я поехал. Обратно - послезавтра, к полудню. Будешь - садись. Не будешь… значит, не будешь.
Он развернул машину на узкой площадке, подняв тучи пыли, и укатил обратно по той же колее. Артём остался один с рюкзаком за спиной, под пронзительным, изучающим взглядом старухи.
Он подошёл, поздоровался. Агафья медленно перевела на него взгляд. «Здравствуй, милок. С пути?»
- С пути. Хотел бы… тут переночевать. А дальше, в лес.
- В лес, - без интонации повторила она. - На охоту?
- Нет. Просто… погулять. Посмотреть.
Она снова уставилась на лес. «Гулять. Это он, лес- то, не для гулянья. Он для жизни. А смотреть… он многое показывает. Только не всякий видеть готов». Потом встала, костяшками выпрямляя спину. «Ночуй в горнице. Пятьдесят рублей. Ужин - картошка с грибами, ещё двадцать. Завтрак - каша, хлеб, молоко - тоже двадцать. Дров натопить - сам. Воды принести - из колодца, там ведро. Согласен?»
Он согласился. Всё было просто, чётко, без сантиментов. Изба внутри оказалась удивительно чистой и уютной. Небогатой, но в ней чувствовался ухоженный быт. Пахло печным теплом, сушёной травой, свежим хлебом и ещё чем- то - может, старым деревом, может, временем. На столе под образами стояла кружка с полевыми цветами. На окнах - вышитые занавески. Артём разместился в горнице, на широкой лавке, застланной лоскутным одеялом. Выполнил условия: наколол дров в сенях тупым, отполированным руками топором, принёс воды из колодца с тяжёлым, скрипучим воротом. Вода была ледяной и вкусной, как некогда в детстве.
Вечером они сидели за столом при свете керосиновой лампы. Пламя отбрасывало на стены и потолок огромные, пляшущие тени. Ели молча. Картошка с грибами, приправленная сметаной и укропом, была невероятно вкусна. Просто, но так, что каждый кусок хотелось смаковать. Агафья ела медленно, тщательно пережёвывая. Потом спросила, не глядя:
- И зачем тебе, городскому, наш лес? Шум там искать? Тишину?
- Тишину, - честно ответил Артём.
- Тишина разная бывает, - сказала старуха, откладывая ложку. - Есть тишина пустая - когда ничего нет. Как в заброшенном доме. Страшная она. А есть тишина полная. Когда всё есть, но всё на своих местах. И не шумит. Вот её ищут. А найдёшь ли… это от пути зависит.
- Я слышал, - начал Артём осторожно, - что за Грядами есть озеро особенное. Око Земли зовут.
Агафья замерла. Её пальцы, лежавшие на столе, слегка дрогнули. Она подняла на него свои светлые глаза. «Откуда слышал?»
- Дед рассказывал. Давно.
- Дед твой… откуда родом?
Артём назвал родную деревню деда, за сотни километров отсюда.
Агафья кивнула, будто что- то подтвердив для себя. «Значит, знал. Немногие знают да говорят. А ещё меньше тех, кто ищет. Озеро есть. Да не каждому показывается. Оно… не на земле находится, пойми. Оно на границе. Между тем, что снаружи, и тем, что внутри. И тропа к нему не по мху идёт, а по… состоянию души. Устанешь по- настоящему от погони за чем- то - тропа появится. Перестанешь искать - найдёшь».
Она говорила загадками, но в её словах не было нарочитой таинственности. Была простая констатация фактов, как если бы она говорила о том, что дождь идёт или снег падает.
- А вы были там? - спросил Артём.
Она долго молчала, смотря на пламя лампы. «Была. Один раз. Много зим назад. Когда мужа хоронила. И сына. В один год. Пустота внутри была такая, что даже плакать не могла. Просто сидела и смотрела в стену. А потом… потянуло. В лес. Шла, не разбирая дороги. Дни, ночи - не считала. Пока не вышла. И увидела. И отдала озеру всю свою пустоту.
А оно… дало мне взамен это». Она обвела рукой избу, но Артём понял, что она имеет в виду не стены, а что- то другое. То спокойное, уверенное сидение на лавочке, тот ясный взгляд. «Не счастье. Не радость. Покой. Как усталая земля поздней осенью, когда урожай собран, и можно отдохнуть под снежным одеялом».
Она встала, начала собирать посуду. «Но это моя тропа была. У тебя - своя. Завтра иди. Но слушай. Слушай лес. Он подскажет. Если, конечно, уши к слушанию готовы. А не к ожиданию».
Она ушла за занавеску, в свою каморку. Артём остался один под мерцающий свет лампы. Он прислушался. Из- за стены доносилось тихое посапывание. Снаружи - глухой, непрерывный шум реки. И ещё что- то. Тихий, едва уловимый скрип. Может, брёвен в срубе, может, старых половиц. Этот скрип был похож на голос самого дома, тихо рассказывающего свою долгую историю ночи. Гул в его голове на секунду стих, отступил перед этой простой, вещной реальностью. Он лёг на лавку, укрылся одеялом. Последнее, что он помнил перед сном - это тёплый, дрожащий свет пламени на потолке и чувство, что он на пороге. На пороге чего- то огромного и незнакомого.
День первый: Тропа и начало растворения.
Утро было холодным и туманным. Белая, плотная пелена окутала деревню, скрыв лес, реку, даже соседние избы. Мир съёжился до размеров крыльца и колодца. Воздух пах влажной землёй, прелой листвой и чем- то острым, хвойным. Артём позавтракал молочной пшенной кашей с куском чёрного, душистого хлеба. Агафья молча кивала, одобряя его аппетит. Перед уходом она сунула ему в руку маленький, тёплый свёрток. «На путь. Сахар да сухари. И соль немного. Пригодится».
- Спасибо. А как… куда идти?
- На север. От реки. Скоро туман спадёт. Увидишь просеку старую. По ней. А там… слушай. И смотри под ноги. Не на небо, а под ноги. Там все ответы.
Он вышел за калитку. Туман был таким густым, что дальше десяти шагов ничего не было видно. Влага оседала на его куртке, на рюкзаке, мелкими, холодными каплями. Он пошёл, ориентируясь по шуму реки, который доносился слева. Шум постепенно удалялся, становился глуше. Под ногами хлюпала грязь, потом пошла жесткая трава, потом - мох.
Он шёл, и мир вокруг медленно проступал из молока. Сначала как тени - тёмные, неясные силуэты деревьев. Потом эти силуэты обретали объем, детали: шершавую кору ели, свисающие космы лишайника, изломанную ветку. Туман начинал светлеть, клубиться, рваться. И вот, сквозь разрыв, брызнул луч солнца - косой, золотистый, пронизанный мириадами сверкающих капель. Это было волшебно. Лес преображался в сияющий, хрустальный дворец. Каждая паутинка, каждая хвоинка, каждая травинка, отяжелевшая от влаги, сверкала и переливалась. Воздух стал прозрачным, звонким. Туман отступал к вершинам деревьев, превращаясь в легкую, белую дымку.
И Артём увидел просеку. Не тропу, а именно просеку - широкий, заросший молодым березняком и ивняком коридор, уводящий прямо на север. Когда- то здесь, видимо, прорубали просеку для лесовозов, но потом бросили, и природа начала возвращать своё. Он свернул на неё. Идти стало легче. Солнце пригревало, с веток падали крупные, тяжёлые капли, иногда попадая за воротник, заставляя вздрагивать. Лес по бокам стоял стеной - еловый, тёмный, непроницаемый. Но в самой просеке было светло и даже уютно. Он шёл бодро, почти весело. Всё казалось простым: вот путь, вот цель (пусть и туманная), вот он, идущий к ней. Внутренний гул отступил, забитый физической нагрузкой, новыми впечатлениями, красотой вокруг. Он даже начал насвистывать. Простенькую, глупую мелодию из детства.
Шёл он так часа три. Просека постепенно сужалась, молодые деревца смыкались над головой. Потом она и вовсе кончилась, упёршись в стену старого, буреломного леса. Тут нужно было принимать решение. Справа и слева лес казался одинаково непроходимым. Артём достал компас. Стрелка показывала на север. Значит, прямо. Он стал продираться сквозь заросли. Сначала это было похоже на игру. Обойти поваленную, покрытую мхом колодину. Перелезть через ствол, упавший поперёк пути. Отодвинуть упругие, хлёсткие ветки молодых ёлок. Но скоро игра превратилась в работу. Лес не сопротивлялся, но и не помогал. Он просто был. Густой, плотный, бесконечный. Ноги вязли в мягком, влажном мху, который скрывал под собой неровности, камни, корни. Иногда он проваливался по колено в яму, залитую коричневой водой. Приходилось карабкаться, хватаясь за скользкие стволы. Рюкзак, сначала казавшийся лёгким, начал тянуть плечи, лямки врезались в кожу. Он остановился, чтобы перевести дух. Тишина.
Тишина была не абсолютной. Где- то далеко стучал дятел - сухой, отрывистый стук, будто кто- то забивал гвоздь в небесную твердь. Шелестели листья (но какие листья в ельнике? Оказалось, это осинки, пробившиеся к свету). Пищал кто- то - тонко, жалобно. Но эти звуки только подчёркивали тишину, были её частью. И в этой тишине его собственный гул, заглушённый сначала физическим усилием, снова начал просыпаться. Не таким громким, но ощутимым. Он прислушался к нему. Что это? Беспокойство о том, что он уже, возможно, заблудился? Нет, не совсем. Скорее, привычный фон, поднявший голову в минуту бездействия. Он выпил воды из фляги, сделал несколько глотков. Вода была тёплой, но освежающей. И пошёл дальше.
К полудню он вышел на небольшую, заболоченную поляну, посреди которой стояло кривое, одинокое дерево - сосна, вся в наплывах и сучьях, будто извивающаяся от боли. Солнце стояло в зените, и от влажной земли поднимался пар, дрожащий, как марево. Комары, до сих пор не беспокоившие, облепили его тучей, звонко и злобно жужжа. Он отмахивался, смазал открытые места кремом, но это помогало слабо. Пришлось натянуть на голову сетку, которую он предусмотрительно взял. Мир окрасился в зелёный цвет, стал расплывчатым. Он сел на корягу у края поляны, чтобы перекусить. Достал сухарь, кусок сала. Жевал медленно, сквозь сетку глядя на эту унылую, парящую поляну. И вдруг почувствовал… разочарование. Глупое, детское разочарование. Он ожидал чего? Что лес сразу откроет ему свои тайны? Что с первого шага он начнёт преображаться, обретать покой? Вместо этого - комары, грязь, усталость в ногах и тот же, знакомый гул внутри. Может, всё это было ошибкой? Может, надо было просто поехать на море, как все?
Он сидел, и гул нарастал, наполняясь новыми нотами: сомнением, досадой на себя за эту авантюру, даже страхом. Страхом перед этой бескрайней, равнодушной зеленью, которая могла поглотить его, и никто бы не узнал. Он представил, как дни будут сменяться днями, как кончатся продукты, как он ослабеет, будет бродить по кругу, пока… Он резко встал, отряхиваясь. Нет. Он не для этого сюда пришёл. Дед шёл, и нашёл. Агафья шла, и нашла. Значит, и он сможет. Надо просто идти. Не ждать чуда, а просто идти.
Он свернул с поляны, углубился в лес, стараясь держаться направления на север. День тянулся медленно. Солнце катилось по небу, свет менялся, становился золотистым, косым. Длинные тени от деревьев ложились на землю, сливаясь в одну сплошную синеву. Он начал искать место для ночлега. Нашёл относительно сухую площадку под разлапистой елью, с густым слоем опавшей хвои под ней.
Разбил палатку с неловкостью, вспоминая давние навыки. Развёл костёр - это оказалось целым искусством: найти сухой валежник под мокрым верхним слоем, сложить пирамидку, подпалить бересту. Пламя, наконец, занялось, затрещало, отогнав сгущающиеся сумерки и комаров. Он согрел воды, заварил чай в котелке, добавив щепотку привезённого из дома. Пил, сидя на бревне, и смотрел, как темнеет лес. Темнел он не сразу, а как бы сгущался. Сначала пропадали детали дальних деревьев, потом среднего плана, потом всё, кроме ближайших к огню стволов, погружалось в густую, чёрную массу. И в этой массе загорались глаза. Небольшие, зелёные, неподвижные. Потом пропадали. Где- то хрустнула ветка. Он не боялся. Было странное чувство - не одиночества, а… со- присутствия. Он был тут гость, а лес - хозяин. И хозяин этот наблюдал, оценивал, но пока не трогал.
Ночью он проснулся от звука. Не от крика, а от тихого, протяжного воя. Далеко- далеко. Тоскливого, холодного, впивающегося в душу. Волк. Звук повторился, ему ответил другой, с другой стороны. Артём замер внутри спальника. Сердце заколотилось. Он лежал, прислушиваясь. Но волки не приближались. Они просто говорили друг с другом в своей ночи, в своём мире. И их вой был частью той самой симфонии, которую он начал слышать вечером. Скрип деревьев. Шорох - может, ёжик, может, мышь - в опаде. Где- то упала шишка. И этот далёкий вой. Это не было враждебно. Это было огромно и древне. Он лежал и слушал, и постепенно страх отступил, сменившись чем- то вроде смирения. Да, он мал. Ничтожно мал в этом древнем, живом мире. И его проблемы, его гуляющая тревога - они ещё меньше. Микроскопичны. Эта мысль не унижала, а наоборот, как- то освобождала. Словно с него сняли тяжёлую, невидимую мантию важности. Он был просто человеком у костра в бесконечном лесу. И это было достаточно. Более чем достаточно. Он заснул под нескончаемый, убаюкивающий шелест тайги.
День второй: Потерянность и прозрение. (Продолжение следует...)
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.