ПРОЛОГ
Труп не должен был так пахнуть.
Доктор ___ (вставьте свое имя, вы же главный герой этого рассказа с элементами мистики и легкого бреда, почувствуйте себя во сне), натянув вторую пару нитриловых перчаток поверх первой (достаточно было одной пары, но брезгливость, которой никогда не было, подступала к горлу), замер над вскрытым телом. В морге пахло стандартным коктейлем из хлорамина, формалина и сладковатой, едкой плоти … и еще хлорки. Но от разреза, который он только что сделал от ключицы до лобка, исходил иной аромат. Горьковато-пряный, с оттенком миндаля и… влажной земли после грозы. Так не пахнет ни один человеческий орган. Ни в нормальных условиях, ни при самых экзотических патологиях.
Доктору сейчас тридцать. У него черные короткие волосы. Под синим хирургическим халатом привычный костюм, а на ногах в бахилах бардовые кеды.
«Соберись», - приказал он себе мысленно, как делал всегда перед сложной операцией или важным экспериментом. Он был ведущим исследователем в частной биотех-компании, специализирующейся на эпигенетике - науке о том, как окружающая среда и поведение влияют на экспрессию наших генов. Тело на столе принадлежало одному из доноров, чьи ткани использовались в их последнем проекте. Молодой мужчина, умерший от якобы сердечной недостаточности. Но данные первичного вскрытия, присланные из муниципального морга, не сходились с тем, что Артём видел в микроскоп при анализе образцов.
И вот он здесь, в субарендованном помещении патологоанатомического отделения старой городской больницы, в два часа ночи, совершая не совсем законное частное вскрытие. Рутина, холодный свет ламп и запах смерти должны были быть его рабочим фоном. Но этот новый запах… Он будто шевелился в воздухе.
Артём взял скальпель и расширил разрез, обнажая грудную клетку. Ребра, словно стражи, скрывали то, что он искал. Электронож с тихим шипением разделил хрящи. Когда он приподнял грудную пластину, воздух с шипением вырвался наружу, и тот самый пряно-миндальный запах ударил в нос с новой силой.
Сердце было… не таким.
Оно билось.
Нет, не в смысле живого, наполненного кровью органа. Оно лежало безжизненно в лепестке перикарда. Но его ткань пульсировала едва заметными, червеобразными движениями. Будто под поверхностью мышцы копошились тысячи невидимых червей. Венечные артерии были неестественно расширены, темно-бордовыми, почти черными тяжами, и на их стенках просматривались странные узелковые утолщения, похожие на микроскопические грибные тела.
Артём потянулся за зондом, его рука дрожала. Он коснулся утолщения на аорте. Ткань была плотной, резиноподобной. И в тот момент, когда металл соприкоснулся с ней, все червеобразные движения в миокарде прекратились разом. Воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только гудением морозильных камер.
А потом сердце… распустилось.
Не взорвалось, не рассыпалось. Оно медленно, как цветок-мутант под ускоренной съемкой, раскрылось изнутри, обнажив не мышечные волокна, а плотное сплетение темных, блестящих нитей, похожих на мицелий или нервные волокна, но до ужаса незнакомых. В центре этого сплетения, как ядро в клетке, лежал крошечный, не более сантиметра в длину, кремниевый осколок. Он испускал слабый, фосфоресцирующий голубоватый свет.
Доктор отпрянул. Сердце его бешено колотилось, угрожая вырваться из груди. Он уставился на это невозможное зрелище. Его рациональный ум, выпестованный годами в МГУ (медицинский факультет) и швейцарских лабораториях, отказывался принимать информацию. Грибница? В сердце? И этот кристалл?
Он глубоко вдохнул, пытаясь унять тошноту. Медицинская часть его мозга включилась на автопилоте. Он достал стерильный контейнер, пинцетом с дрожащими пальцами извлек тот самый кремниевый осколок. Свет тут же погас. Нити мгновенно потеряли тургор и съежились, превратившись в серую бесформенную массу. Через несколько секунд от аномалии не осталось и следа, лишь обычное, хоть и поврежденное, человеческое сердце.
Доктор закупорил контейнер. На его внутренней стенке осколок оставил слабый матовый след, словно жирный отпечаток пальца. Ученый посмотрел на часы. Четыре утра. За окном, за граненой мутной стекляшкой морга, тьма была густой и непроглядной. Он знал, что только что пересек черту. Линию между известной наукой и чем-то, от чего стыла кровь.
Он завершил вскрытие механически, зашил разрез грубым швом, которого никогда не допустил бы при жизни пациента. Убрал тело. Снял халат, перчатки, упаковал их в опасные отходы. Контейнер с осколком он положил во внутренний карман куртки (ой дурааак).
Ему нужно было домой. В безопасность своей квартиры, к писклявому волнистому попугаю Кексу, к голубому свету игровой консоли, к нормальности, которой, как он теперь подозревал, в его мире больше не существовало.
