— Марина, ты только не кричи, прошу тебя. Маме это было жизненно необходимо. Вопрос стоял буквально: или сейчас, или никогда. Ты же не звери, ты должна понять.
Андрей сидел на краю кухонного дивана, виновато сгорбившись, и прятал глаза. Его руки, обычно уверенные и спокойные, сейчас нервно теребили край скатерти. На столе лежал распечатанный банковский чек. Лист бумаги, который разделил жизнь Марины на «до» и «после».
Марина смотрела на мужа, и ей казалось, что она смотрит сквозь толстое, мутное стекло. Звуки доносились приглушенно, а собственное сердце билось где-то в горле, мешая дышать.
— Полтора миллиона, Андрей? — её голос звучал пугающе тихо, без истерик, словно высохший осенний лист. — Ты отдал ей полтора миллиона? Деньги, которые мы пять лет собирали на первый взнос? Деньги, которые мои родители добавили с продажи дачи?
— Ей было плохо! — Андрей наконец поднял взгляд, и в нем читалась та самая жалкая, щенячья преданность матери, которая всегда раздражала Марину, но сейчас вызывала почти физическую тошноту. — Она позвонила мне в слезах. Сказала, что врачи дают гарантию только если делать всё платно и срочно. В лучшей клинике. Ты бы хотела, чтобы я взял грех на душу? Чтобы я позволил матери... уйти?
Марина медленно опустилась на стул напротив. Ноги не держали. В голове крутился калейдоскоп картинок: как они экономили на отпуске, как она ходила в старом пуховике три зимы, как Андрей брал «халтуру» по выходным. Каждая копейка в этой сумме была пропитана их трудом, их отказами от радостей, их мечтой о своей, пусть небольшой, но собственной квартире. А теперь этой мечты не было. Был только чек и «жизненная необходимость» свекрови.
Анастасия Павловна, свекровь Марины, была женщиной властной, громкой и, как казалось невестке, обладающей здоровьем космонавта. Она всегда жаловалась на давление и «колотье в боку», когда ей нужно было внимание, но при этом легко могла прополоть десять грядок картошки на жаре, если это было нужно для спора с соседкой.
— Какой диагноз, Андрей? — спросила Марина, чувствуя, как внутри нарастает холодная волна подозрения. — Что именно случилось? Почему мы не могли обсудить это? Почему ты снял всё тайком, пока я была на работе?
Муж замялся. Он снова отвел глаза и начал поправлять манжет рукава, хотя тот был в порядке.
— Там... всё сложно. Комплексная проблема. Сосуды, сердце, общее состояние. Мама просила не распространяться, ей стыдно быть слабой. Она сейчас в частном реабилитационном центре, восстанавливается после процедур. Туда пока нельзя, карантин.
— Карантин? — Марина прищурилась. — В частной клинике за полтора миллиона? Андрей, не ври мне.
— Я не вру! — он вскочил, пытаясь изобразить обиженную добродетель. — Ты всегда к ней предвзята! Ты никогда её не любила! Человек жизнь мне подарил, а ты жалеешь бумажки! Да мы заработаем ещё! Мы молодые!
Марина молчала. Она знала этот тон. Так Андрей защищался, когда понимал, что неправ, но панически боялся признать это перед своим главным идолом — матерью. Свекровь воспитала его так, что её желания были законом, а её слезы — приказом к действию.
— Я хочу её видеть, — твердо сказала Марина, поднимаясь. — Если она так больна, что понадобились все наши деньги, я, как невестка, обязана проявить заботу. Говори адрес.
— Туда нельзя, я же сказал...
— Адрес, Андрей! Или я подаю на развод и пишу заявление в полицию о краже средств. Половина этой суммы — моих родителей.
Андрей побледнел. Он знал, что Марина, при всей своей мягкости, в критические моменты становится тверже стали. Он пробурчал название элитного санатория в пригороде и номер палаты, добавив:
— Только не устраивай там скандал. Ей нельзя волноваться. У неё сердце.
Дорога до санатория заняла час. Марина вела машину механически, не замечая светофоров. Внутри у неё была пустота. Она пыталась оправдать мужа. Может, действительно беда? Может, свекровь действительно была на грани, и он просто испугался? Если так, то Марина готова была простить потерю денег. Деньги — дело наживное, жизнь человека важнее. Но червячок сомнения, знающий характер Анастасии Павловны, грыз её изнутри.
Свекровь всегда умела манипулировать. "Ой, сердце прихватило", — говорила она, когда Андрей собирался провести выходные с женой. "Что-то мне дурно", — вздыхала она, когда нужно было вскопать огород. Но полтора миллиона? Это был новый уровень даже для неё.
Санаторий "Белая Роща" встретил Марину коваными воротами и охраной. Пришлось долго объяснять, кто она и к кому. Наконец, её пропустили. Территория напоминала парк дворца: стриженые газоны, фонтаны, статуи. Здесь пахло не лекарствами, а хвоей и деньгами.
Марина нашла нужный корпус. Девушка на ресепшене, в идеально отглаженной униформе, вежливо улыбнулась:
— К Анастасии Павловне? Да, она у нас в люксе. Только она сейчас на перевязке, подождите в холле.
— На перевязке? — сердце Марины екнуло. Значит, была операция? Значит, Андрей не врал? Стыд горячей волной ударил в лицо. Невестка приехала разоблачать, а там, возможно, человек борется за жизнь.
— Да, плановая смена повязок после круговой подтяжки, — буднично добавила администратор, что-то печатая на компьютере. — И блефаропластика у неё заживает отлично. Доктор Штерн — волшебник.
Марина застыла. Слова повисли в воздухе, как тяжелые камни.
— Простите... после чего?
Девушка подняла глаза, видимо, поняв, что сказала лишнее, но отступать было поздно.
— Ну... эстетическая коррекция лица. Фейслифтинг, подтяжка век, нитевой лифтинг шеи. Комплексное омоложение "Минус 20 лет". Это же ваша родственница? Вы не знали?
Мир вокруг Марины качнулся. Фейслифтинг. Подтяжка. Омоложение.
Полтора миллиона рублей. Квартира. Будущее. Дети, которых они откладывали "до своего жилья". Всё это превратилось в "минус 20 лет" для женщины, которой просто захотелось снова почувствовать себя молодой.
Марина не помнила, как дошла до нужной палаты. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился голос свекрови — бодрый, капризный, совсем не похожий на голос умирающей.
— Людочка, ну что вы мне принесли? Я же просила смузи из сельдерея, а это что? И подушку поправьте, мне неудобно лежать, швы тянет!
Марина толкнула дверь.
Анастасия Павловна сидела на широкой кровати, обложенная подушками. Её голова была замотана эластичными бинтами, как шлем космонавта. Лицо было отечным, с синяками под глазами, но глаза — эти цепкие, хитрые глаза — сияли торжеством жизни. На тумбочке стояли огромные букеты цветов, ваза с фруктами и открытый планшет, где она, судя по всему, выбирала новую одежду.
Увидев невестку, свекровь на секунду растерялась, но тут же взяла себя в руки.
— Мариночка? А ты как здесь? Андрюша сказал, что ты на работе. Ой, не смотри на меня, я сейчас не в форме, — она кокетливо поправила одеяло.
Марина стояла в дверях, сжимая сумочку так, что побелели костяшки пальцев. Ярость, холодная и рассудительная, заполнила каждую клеточку её тела.
— Вы умирали, Анастасия Павловна? — спросила она тихо. — Андрей сказал, что это был вопрос жизни и смерти.
Свекровь вздохнула, картинно закатив глаза (насколько позволяли отеки).
— Ох, милая, а разве красота — это не жизнь? Ты посмотри на меня. Я же увядала! Я в зеркало смотреть не могла, у меня депрессия начиналась! А депрессия, между прочим, приводит к инфарктам. Так что технически Андрей не соврал. Это было спасение моего психического здоровья.
— Вы украли у нас квартиру, — отчеканила Марина. — Вы знали, что это деньги на ипотеку. Вы знали, что это деньги моих родителей. И вы потратили их, чтобы натянуть кожу?
— Ну зачем так грубо? — поморщилась свекровь. — "Украли"... Андрюша сам дал. Он хороший сын. Он понимает, что матери нужно чувствовать себя женщиной. А квартира... Купите ещё. Вы молодые, у вас вся жизнь впереди. А мне жить осталось всего ничего, хочу хоть уйти красивой. И вообще, это долг сына — заботиться о матери.
— Долг? — Марина шагнула в палату. — Ваш сын ходит в ботинках, которые просят каши, чтобы вы могли сделать себе новые веки?
— Не утрируй! — голос свекрови стал жестким. Маска жертвы слетела. — Андрей — мой сын. И всё, что у него есть, принадлежит мне по праву рождения. Я его вырастила, я ночей не спала. А ты кто? Пришла на всё готовое. Невестка — это так, перехожая. Сегодня одна, завтра другая. А мать у него одна. И если я хочу быть красивой, он обязан мне это обеспечить.
— Готовое? — Марина горько усмехнулась. — Мы жили на съёмной пять лет. Я работала на двух работах.
— Это твои проблемы, — отрезала Анастасия Павловна. — Надо было искать мужа побогаче, раз такая меркантильная. А с моего сына нечего требовать. Он мамин помощник. И вообще, выйди отсюда. У меня от тебя давление поднимается. Доктор сказал — только позитивные эмоции. Посмотри, как у меня швы идеально лежат! Через месяц я буду выглядеть моложе тебя.
Свекровь потянулась к зеркалу, любуясь своими заплывшими, но дорогими глазами. В этом жесте было столько самолюбования, столько эгоизма, что Марине стало страшно. Это была не просто глупость. Это была патология. Анастасия Павловна искренне считала, что пожирать ресурсы своих детей ради собственной прихоти — это норма.
Марина развернулась и вышла. Хлопать дверью не хотелось. Хотелось помыться.
Дома Андрей ждал её, нервно расхаживая по комнате. Увидев лицо жены, он замер.
— Ты была у неё? — спросил он сипло. — Марин, ну пойми... Она так плакала. Она говорила, что жизнь кончена, что она никому не нужна старая...
— Собирай вещи, — сказала Марина, проходя мимо него в спальню.
— Что? — Андрей побежал за ней. — Марин, ты чего? Из-за денег? Ну это же мама! Как ты можешь сравнивать деньги и маму?
Марина достала чемодан. Тот самый, с которым они собирались ехать в первый отпуск после покупки квартиры. Теперь он пригодится для другого.
— Я не сравниваю, Андрей. Я просто прозрела. Я пять лет жила с иллюзией, что мы — семья. Что мы строим общее будущее. А оказалось, что я просто ресурс. Я кормовая база для тебя и твоей мамы.
— Да что ты такое говоришь?! — Андрей схватил её за руку. — Ну ошибся я! Ну поддался! Она надавила! Ты же знаешь её характер! Я верну! Я устроюсь на вторую работу... на третью!
— Ты уже работаешь на двух, Андрей. И все деньги, которые ты заработаешь, всегда будут уходить в ту бездонную яму, которую ты называешь мамой. Сегодня лицо, завтра грудь, послезавтра ей захочется на Мальдивы, потому что у неё "депрессия". Ты никогда не скажешь ей "нет". Ты не муж. Ты сын. Вечный, инфантильный сын.
— А как же мы? — в глазах Андрея стояли слезы. — Я люблю тебя, Марин!
— Если бы ты любил меня, ты бы защитил нас. Ты бы защитил наше будущее, — Марина открыла шкаф и начала методично выкидывать вещи мужа на пол. — Но ты выбрал быть хорошим для мамы. Что ж, поздравляю. Теперь ты можешь жить с ней. Ухаживать за её швами. Любоваться её новым лицом. Она же теперь молодая, красивая. Будете смотреться как ровесники.
— Ты не выгонишь меня! Это мой дом! Моя прописка! — Андрей вдруг сменил тон на агрессивный, точь-в-точь как его мать.
— Нет, милый, — Марина остановилась, держа в руках стопку его рубашек. — Это съемная квартира. Договор на меня. И плачу за неё последние полгода я, потому что ты "копил". Теперь я звоню хозяину и меняю замки завтра же. А ты сейчас берешь свои вещи и едешь в "Белую Рощу". Там в палате люкс есть дополнительный диванчик. Мама будет рада.
Сборы Андрея были жалкими. Он то плакал, то угрожал, то пытался обнять Марину, то обзывал её черствой эгоисткой. Марина сидела в кресле и смотрела на это, как смотрят скучный, плохо сыгранный спектакль. Внутри не было боли. Было облегчение. Как будто вскрыли огромный гнойник, который мучил её годами.
Когда за Андреем закрылась дверь, Марина впервые за вечер глубоко вздохнула. В квартире стало тихо.
Она взяла телефон. На экране светилось сообщение от мамы: "Мариша, как дела? Выбрали обои?"
Марина набрала номер.
— Мам, привет, — сказала она, и голос дрогнул. — Обои не выбрали. Квартиры не будет. Андрей отдал деньги свекрови на пластическую операцию.
На том конце провода повисла пауза. Долгая, тяжелая пауза.
— Возвращайся домой, дочка, — наконец сказал отец, взявший трубку параллельно. — Мы всё вернем. Главное, что ты от них избавилась. Это стоит дороже любых денег.
Прошло три месяца.
Марина выходила из здания суда, щурясь от яркого весеннего солнца. Развод прошел быстро. Делить было нечего — денег на счетах не было, имущества тоже. Андрей на заседание не пришел, прислал представителя. Говорили, что он сейчас живет с матерью в её однокомнатной квартире, в тесноте и обиде.
У метро Марина нос к носу столкнулась с парой.
Анастасия Павловна вышагивала под ручку с Андреем. Свекровь действительно выглядела иначе. Кожа была натянута, как на барабане, глаза стали слишком круглыми и удивленными, рот застыл в полуулыбке Джокера. Она была одета в молодежную кожаную куртку, которая смотрелась на её грузной фигуре нелепо, и ярко-розовые кроссовки.
Рядом шел Андрей. Он постарел. Осунулся, посерел, под глазами залегли тени. Его ботинки все так же просили каши, а куртка была старой, той самой, которую Марина просила его сменить еще год назад. Он нес два тяжелых пакета с продуктами, сгибаясь под их тяжестью, пока "молодая" мама легкой походкой дефилировала рядом, болтая по телефону.
Марина хотела пройти мимо, но свекровь её заметила.
— О, кого я вижу! — воскликнула Анастасия Павловна своим новым, немного скрипучим после подтяжки голосом. — Невестка бывшая! Ну как, нашла себе миллионера? Или всё так же в одиночках кукуешь?
Андрей поднял голову. Увидев Марину — цветущую, в новом пальто, спокойную, — он дернулся, словно хотел бросить пакеты и кинуться к ней. В его глазах мелькнула такая тоска, такая безнадежность загнанного зверя, что Марине на секунду стало его жаль. Но только на секунду.
— Здравствуйте, Анастасия Павловна, — спокойно ответила она. — Выглядите... впечатляюще. Деньги потрачены не зря. Жаль только, что это цена судьбы вашего сына.
— Не завидуй! — фыркнула свекровь, поправляя неестественно черные волосы. — У Андрюши всё прекрасно. Он живет с любящей матерью. Мы душа в душу! Правда, сынок?
Она властно дернула его за рукав. Андрей вздрогнул.
— Правда, мам, — буркнул он, глядя в асфальт.
— Вот видишь! — торжествующе провозгласила свекровь. — А ты, Марина, так и останешься ни с чем. Потому что не умеешь жертвовать ради семьи. Пойдем, Андрюша, нам еще в аптеку, мне нужны капли для глаз, после операции сохнут.
Они пошли дальше. Огромная, яркая, "омоложенная" паучиха и её серая, высосанная муха, покорно тащащая пакеты с едой для своей хозяйки.
Марина смотрела им вслед и улыбалась. Она чувствовала себя свободной. Она потеряла полтора миллиона, но купила себе жизнь. Жизнь без манипуляций, без лжи и без обязанности обслуживать чужое безумие.
Она достала телефон и набрала риелтора.
— Алло, Елена? Да, я готова смотреть тот вариант студии. Да, ипотеку мне одобрили. Сама. Да, теперь я всё делаю сама.
Ветер трепал её волосы. Впереди была весна, новая квартира и новая жизнь, в которой главное место занимала она сама, а не капризы "омоложенной" свекрови. И эта свобода стоила каждого потерянного рубля.