Иван Степанович, которого вся округа за глаза, а порой и в глаза звала просто Степанычем, был не просто дачником. Он был человеком земли, ее верным солдатом и хранителем. Крепкий, коренастый, словно вытесанный из мореного дуба, с широкими, как лопаты, ладонями, в которые навечно въелась благородная черноземная пыль, он казался таким же неотъемлемым элементом местного пейзажа, как вековой вяз на перекрестке дорог или старая водонапорная башня.
Его участок в двенадцать соток был не просто куском территории, огороженным забором. Это было суверенное государство, отдельная республика, где действовали строгие законы агрономии, написанные потом и мозолями, и железная, почти армейская дисциплина. Грядки с морковью напоминали строй элитных солдат на парадном плацу — ботва к ботве, ни одного сорняка, ни малейшего отклонения от линии. Кусты смородины, черной и красной, были подстрижены с точностью до миллиметра, образуя идеальные зеленые сферы. А помидоры в теплицах, казалось, краснели строго по расписанию, утвержденному лично главнокомандующим Степанычем.
Но главной гордостью Степаныча, его «алмазным фондом», ради которого он готов был не спать ночами, был молодой яблоневый сад.
Он заложил его три года назад, когда окончательно перебрался за город, устав от душной квартиры и бесконечного шума соседей сверху. Это была его мечта — вырастить свой сад. Не доставшийся от старых хозяев, кривой и больной, а свой, с нуля. Элитные сорта, саженцы которых он добывал через старых знакомых в тимирязевских питомниках, выменивая их на свои фирменные соленья и услуги по починке любой техники — от мотоблоков до швейных машинок.
«Медуница», сладкая как первый поцелуй, «Конфетное», «Богатырь», способный выстоять в любые морозы... Он знал каждое деревце по имени. Он помнил каждую прививку, каждый новый, робко проклюнувшийся листок. Он разговаривал с ними по утрам, гладил шершавую молодую кору. Для одинокого пенсионера, похоронившего жену десять лет назад и редко видящего занятых детей, эти тонкие, беззащитные прутики стали чем-то вроде поздних детей. Они требовали заботы, защиты, внимания и бесконечного терпения. И он отдавал им всего себя.
Утро того злополучного вторника начиналось идеально, как в пасторальной картине. Густой, молочный туман еще лежал плотным одеялом в низине у реки, скрывая камыши, и обещая жаркий, звенящий день. Степаныч вышел на крыльцо ровно в пять утра. Он потянулся так, что хрустнули суставы, вдохнул прохладный, влажный воздух и зажмурился от удовольствия, предвкушая привычный ритуал обхода своих владений.
Он не спеша надел свои «боевые» калоши, накинул на плечи старую, выцветшую штормовку, пахнущую махоркой и дымом, и спустился по скрипучим ступеням.
Первое, что резануло глаз, как фальшивая нота в любимой мелодии — странная, неестественная пустота в левом, самом солнечном углу сада. Там, где росла его любимица, трехлетка «Грушовка Московская», самая стройная и перспективная.
Степаныч замер. Сердце пропустило удар. Он энергично протер глаза кулаками. Может, туман шалит? Может, зрение подводит старика?
Он ускорил шаг, переходя с размеренной походки на тяжелую, встревоженную рысь.
Пустота не была обманом зрения. Это была зияющая рана на теле его идеального сада. Деревца не было. На месте стройного, гибкого ствола из земли сиротливо торчал жалкий огрызок, высотой сантиметров десять.
Степаныч рухнул на колени прямо в сырую от росы траву, не жалея больных суставов.
— Да как же так... — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Маленькая моя...
Он дрожащей рукой провел по влажному пеньку. Срез был свежим, сок еще не успел застыть. Но сам срез был странным. Это не была работа пилы или топора. Срез был неровным, конусообразным, словно кто-то долго, упорно и с чудовищной силой кромсал древесину тупым инструментом, стачивая её, как карандаш.
Саженца не было нигде. Ни сломанных веток, ни оборванной листвы — чисто. Дерево словно растворилось в утреннем тумане. Он огляделся затравленным взглядом. Забор из сетки-рабицы стоял неколебимо, ни дыр, ни подкопов. Калитка заперта на висячий замок, ключ от которого лежал у него в кармане.
Ярость, горячая, темная и густая, начала медленно подниматься со дна души, затапливая рассудок. Степаныч был человеком вспыльчивым, с тяжелым характером. В гневе он мог перекричать работающий дизельный трактор, а его командный бас заставлял приседать местных хулиганов. Обычно он быстро остывал, но сейчас... Сейчас это было не просто раздражение. Это было святотатство. Это было покушение на самое святое, на смысл его жизни.
— Кто?! — рявкнул он в звенящую тишину утра, распугивая сонных воробьев. — Кто посмел?! Выходи, гад!
Взгляд его, налитый кровью, невольно метнулся в сторону соседского участка. Там, за высоким, глухим дощатым забором, жил Федор Кузьмич.
Отношения у них были, мягко говоря, натянутые. Словно две сверхдержавы на маленьком острове. Началось все пять лет назад с банального, глупого спора о том, чья тень от новой бани падает на чью элитную клубнику после обеда. Слово за слово, и этот спор перерос в затяжную холодную войну с периодическими артиллерийскими перепалками через забор и жалобами в правление садоводства.
«Кузьмич, — подумал Степаныч, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Точно он, ирод. Вчера я ему, видите ли, замечание сделал, что его музыка "Радио Шансон" орет на всю округу, а сегодня он мне... вендетту по-сицилийски устроил».
Но разум, пробиваясь сквозь пелену гнева, тихо шептал: зачем Кузьмичу, человеку в общем-то немолодому и ленивому, воровать дерево? Сломать назло — да, это в его духе. Облить химикатами ночью — возможно. Но утащить без следа? Куда? Зачем?
Степаныч, подавив первый приступ ярости, решил провести следственный эксперимент. Он был дотошным. Земля была влажной после ночного дождя, идеальная карта для следопыта. Но, к его ужасу и недоумению, никаких следов человеческих ног — ни сапог, ни кроссовок — он не нашел.
Была лишь примятая трава, широкая полоса, словно кто-то тащил по ней тяжелый, мокрый мешок с песком. И еще пара странных, глубоких борозд, ведущих... в сторону реки. Через заросший крапивой пустырь, прямо к обрыву.
— Ну погодите, — прошипел он, щурясь на солнце. — Я вам устрою курс молодого бойца. Я вам такое садоводство покажу — век помнить будете.
Весь день Степаныч готовил линию обороны. Он превратился в военного инженера. Он проверил каждый сантиметр периметра, каждый стык забора. Там, где сетка казалась ненадежной, он вплетал колючую проволоку.
Он нашел в сарае свой стратегический резерв — старый, мощный галогеновый прожектор, который когда-то, в лихие девяностые, снял со списанного строительного крана. Он прикрутил его к фронтону дома, направив ослепительный луч прямо на сад, перекрывая сектор обстрела. К прожектору, покряхтывая и вспоминая курсы электриков, он присоединил чувствительный датчик движения.
К вечеру его настроение ухудшилось до критической отметки. Он сидел на веранде, пил крепкий, как деготь, чай и представлял, как злоумышленник (в его воспаленном воображении это был некий монстр Франкенштейна, сшитый из образа вредного Кузьмича и местных пьяниц-подростков) сидит сейчас где-то в кустах, жует его яблоко и смеется над горем старика.
Ночью он почти не спал. Лежал одетый поверх одеяла, чутко вслушиваясь в темноту. Любой шорох, скрип ставни, писк комара заставлял его вздрагивать и хвататься за сердце. Ему казалось, что он слышит странные звуки: тяжелые, влажные шлепки, скрежет зубов, какое-то чавканье.
— Хрум-хрум-хрум... — доносилось из вязкой темноты сада.
Степаныч, как ошпаренный, вылетал на крыльцо, включал принудительный свет. Луч прожектора, как меч джедая, вспарывал тьму, освещая замершие в испуге яблони.
Никого. Мертвая тишина. Только ветер шелестел листвой да где-то далеко лаяла собака.
На следующее утро кошмар повторился. Пропала еще одна яблоня. «Антоновка». Крепкое, уже набравшее силу деревце.
Степаныч стоял над очередным пеньком, и у него тряслись руки. Не от холода, от бессилия и обиды. Это уже была не война, это был террор. И снова тот же странный, идеально отшлифованный конусообразный срез. И снова след волочения, широкая тропа примятой травы, уходящая к реке, в густые, непролазные заросли ивняка.
Он, плюнув на все, пошел к реке. Спустился по крутому, глинистому склону оврага, рискуя свернуть шею. Река, обычно тихая, сонная и спокойная, в последние дни вела себя странно. Вода была мутной, цвета кофе с молоком, уровень её заметно поднялся, хотя сильных дождей не было уже неделю, только кратковременные, злобные ливни. У берега было месиво из грязи и веток.
— Прячут в воду, — решил Степаныч, глядя на водовороты. — Чтобы следы скрыть. Концы в воду, так сказать. Ну, хитрецы. Ну, гады продуманные.
Он принял решение. Сегодня он не будет спать. Вообще. Он достал из сейфа свое старое охотничье ружье, двустволку-горизонталку, память об отце. Патроны он давно разрядил, высыпав дробь и оставив только крупную соль. Убивать он никого не собирался, боже упаси, даже самого зловредного вора. Грех это. Но вот хорошенько проучить, всадить заряд соли в мягкое место, чтобы неделю сидеть не могли и ели стоя, — это было делом чести и педагогики.
Вечером небо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, похожими на грязную вату. Воздух стал плотным, влажным и душным, хоть ножом режь. Старый барометр в доме, постукивая стрелкой, упал до неприличных значений «Буря». Надвигалось что-то серьезное.
— Пусть хоть камни с неба падают, — буркнул Степаныч, натягивая ярко-желтый прорезиненный плащ и усаживаясь в плетеное кресло-качалку на веранде. Ружье лежало на коленях, холодная сталь холодила руки сквозь ткань. Термос с «чифиром» стоял рядом.
Гроза началась около полуночи. Классическая, страшная летняя гроза. Сначала это были далекие, беззвучные всполохи, освещающие горизонт тревожным фиолетовым светом. Потом налетел шквалистый ветер, гнущий верхушки старых берез до земли, срывающий листву. И наконец, небеса разверзлись.
Хлынул ливень. Это был не дождь, это была стена воды. Казалось, кто-то перевернул огромное ведро над миром.
Степаныч сидел, вглядываясь в мокрую, кипящую тьму. Прожектор он выключил — тактика засады требовала полной светомаскировки. Датчик движения тоже молчал — плотная пелена дождя создавала помехи, делая его бесполезным.
Час ночи. Два. Веки налились свинцом. Шум дождя по железной крыше, монотонный и громкий, убаюкивал, гипнотизировал. Голова клевала носом.
Вдруг — движение. Не звук, а именно смазанное пятно движения на фоне серой пелены дождя.
Степаныч встрепенулся, сон как рукой сняло. Внизу, у самой границы сада, там, где рос старый куст черной смородины, что-то шевелилось. Это была не игра теней от ветра. Куст дрожал, дергался, словно кто-то невидимый пытался с корнем вырвать его из земли.
— Ага! — прошептал Степаныч одними губами. — Попались, голубчики. Ну, держитесь.
Он медленно, стараясь не скрипнуть пружинами кресла, поднял ружье. Палец лег на курок. Большой палец левой руки нащупал кнопку мощного тактического фонаря, примотанного синей изолентой под стволом.
Фигура была темной, приземистой, странной. Она не стояла во весь рост, как человек. Она... ползла?
«На карачках ползет, маскируется, гад», — подумал он. «Спецназовец нашелся».
Вторая фигура, такая же темная, мокрая и бесформенная, появилась следом из темноты. Они двигались странно, не к яблоням. Они деловито, целеустремленно направлялись к поленнице у бани, где Степаныч хранил стратегический запас сухих березовых дров.
Это сбило его с толку. Зачем воровать дрова, когда рядом дорогие, элитные саженцы? Или они решили вынести всё подчистую, ограбить старика до нитки?
Фигуры добрались до поленницы. Схватили по увесистому полену. Степаныч отчетливо, даже сквозь пелену дождя, увидел, как они взяли их... нет, не в руки.
Он нажал кнопку фонаря.
Резкий, ослепительно белый луч света прорезал тьму и ударил в глаза ночным гостям.
— Стоять! Стрелять буду! — заорал Степаныч страшным голосом.
Он ожидал увидеть Кузьмича в дождевике. Соседских пацанов с рюкзаками. Беглых зэков. Да кого угодно из рода человеческого!
Но то, что предстало его взору, заставило его замереть с открытым ртом, забыв о курке и о соли.
На него, щурясь от света, смотрели два огромных, лоснящихся от дождя зверя.
Широкие, плоские хвосты, покрытые роговыми чешуйками, массивные, бочкообразные туловища, покрытые густым мокрым мехом, и блестящие черные глаза-бусинки. В этих глазах не читалось ни страха, ни вины. Только спокойная, деловая озабоченность и легкое раздражение от яркого света.
Это были бобры.
Самые настоящие, живые речные бобры. Один был просто гигантом, патриархом, килограммов под тридцать весом, с сединой на морде. Второй чуть поменьше. А рядом с ними, прячась за поленницей, копошились еще два зверька поменьше — подростки.
В мощных желтых зубах у старшего бобра было намертво зажато березовое полено.
— Бобры? — растерянно, почти жалобно спросил Степаныч, медленно опуская ружье. — Вы чего это... мужики? Это ж мои дрова...
Бобры не убежали. Они даже не бросили добычу. Старший, видимо, глава семейства, на секунду замер, принюхиваясь к запаху человека, смешанному с дождем. Затем он издал странный, глухой утробный звук, похожий на ворчание старого деда, и, так и не выпустив полена, развернулся. Он тяжело пошлепал своими перепончатыми лапами к выходу из сада, к реке. Остальные дисциплинированно последовали за ним гуськом.
— Эй! — очнулся Степаныч. — А ну стоять! Это моя береза! Куда?!
Он сорвался с места. Забыв про радикулит, про дождь, про ружье, которое так и осталось лежать на столе. Он бежал за ними, скользя в галошах по мокрой траве, размахивая руками.
Добежав до края оврага, до того места, где начинался крутой спуск к реке, Степаныч остановился как вкопанный.
Луч налобного фонаря высветил внизу жуткую, апокалиптическую картину.
Река, его тихая речушка, взбесилась. Уровень воды поднялся не просто высоко — он был критическим. Вода бурлила, ревела, неся вырванные с корнем кусты, какой-то мусор, грязную пену, обломки досок.
Но самое страшное было не в этом.
Выше по течению, километрах в двух от поселка, был старый заброшенный совхозный пруд с ветхой земляной плотиной. Видимо, этот чудовищный ливень стал последней каплей.
Степаныч услышал сквозь шум дождя нарастающий гул — низкий, вибрирующий, страшный.
— Прорвало... — похолодел он, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. — Старую дамбу прорвало.
Вал воды шел на поселок. География местности была коварной: река делала крутую петлю как раз под участком Степаныча. Овраг в этом месте сужался, образуя горлышко. Если вода поднимется еще на метр, она не просто затопит огород. Она со всей дури ударит в глинистый склон, на котором стоял его дом. Подмыв берега — и его дача, его крепость, дело всей жизни, просто сползет в пучину вместе с фундаментом.
Степаныч перевел луч фонаря ниже, к урезу воды.
Бобры были там.
Теперь он понял всё. Пазл сложился.
Их норы. Вход в бобровые хатки всегда находится под водой, это закон безопасности. Но сама жилая камера — сухая, она выше уровня воды. Если уровень воды резко поднимется и затопит камеру, маленькие бобрята, которые еще не умеют надолго задерживать дыхание, просто захлебнутся. Если же поток будет слишком сильным, он размоет их жилище вместе с берегом, похоронив семью заживо.
Бобры не воровали ради наживы или вандализма. Они спасались. Они вели борьбу за выживание.
Они тащили его дрова, его драгоценные яблони, ветки кустарника в самое узкое место протоки, пытаясь создать аварийный волнорез. Они строили отбойник, чтобы направить основной удар бешеного потока в сторону, отвести струю от своего берега — того самого берега, который был фундаментом и для их норы, и для дома Степаныча.
Они спасали свои жизни. Но, делая это, они спасали и его дом. Их судьбы переплелись в этот шторм.
Животные работали с неистовой, нечеловеческой скоростью. Они ныряли в ледяную муть, втыкали ветки в дно, наваливали сверху камни и ил, тащили украденные у Степаныча поленья, чтобы утяжелить хлипкую конструкцию.
Но стихия была сильнее. Вода прибывала на глазах. Очередная мутная волна ударила в их постройку, смыв часть веток. Глава семейства отчаянно, звонко зашлепал хвостом по воде — сигнал тревоги. Маленькие бобрята жались к размываемому берегу, испуганно пища.
Степаныч смотрел на это неравное сражение. В его груди боролись два чувства. Здравый смысл, холодный и рациональный, кричал: «Беги, дурак! Хватай документы, деньги и кота! Беги на возвышенность, пока дом не рухнул!».
Но что-то другое... Что-то древнее, упрямое, настоящее человеческое, проснулось в нем. Чувство долга? Жалость? Или злость на стихию, которая смеет разрушать то, что дорого?
— Эх, мать честная... — выдохнул он, срывая с себя мокрую кепку и швыряя её в грязь. — Не бывать этому!
Степаныч развернулся и побежал. Не к дому. К сараю.
Через минуту он вылетел из сарая, толкая перед собой тяжелую садовую тачку. В ней лежали мешки с песком и цементом (три штуки, остатки от ремонта фундамента) и груда старых силикатных кирпичей.
Тачка прыгала на кочках, колесо виляло, Степаныч поскальзывался, матерился на чем свет стоит, падал, вставал, весь в грязи, но упорно, как танк, толкал груз к реке.
Спуститься с груженой тачкой по размытому склону было самоубийством — улетел бы вместе с ней. Он опрокинул её наверху, рассыпав кирпичи, и начал хватать мешки на плечи. Пятьдесят килограммов. Для больной спины это был приговор. Но он не чувствовал боли. Адреналин бурлил в крови.
— А ну посторонитесь, зубастые! — рявкнул он, скатываясь на заднице по грязи к самому урезу воды. — Подкрепление прибыло!
Бобры шарахнулись в стороны, блеснув мокрыми спинами. Тысячелетний инстинкт велел им бежать от человека, главного врага. Но страх перед водой был сильнее. А этот человек... он не нападал. Он вел себя странно.
Степаныч с размаху, кряхтя от натуги, плюхнул мешок с песком прямо в то место, где поток прорывал хлипкую бобровую плотину. Тяжелый мешок чавкнул, осел и надежно прижал дрожащие ветки ко дну.
— Вот так! — крикнул он, перекрывая шум воды и ветра. — Держись, православные!
Он полез наверх, цепляясь руками за корни, за следующим мешком. Второй мешок, третий... Потом пошли кирпичи. Он кидал их цепочкой, передавая, как на конвейере.
Сюрреализм происходящего дошел бы до него позже, если бы он выжил. Сейчас была только работа. Тупая, тяжелая, необходимая работа. Мужик в разодранном желтом дождевике и дикие лесные звери работали плечом к плечу, спасая один общий берег.
Степаныч создавал основу — тяжелый каркас. Бобры тут же, не теряя ни секунды, проявляя чудеса инженерной мысли, забивали щели между мешками илом, глиной, мелкими ветками, трамбуя всё это лапами и носами.
Они поняли. Каким-то непостижимым, звериным чутьем они поняли: этот двуногий великан — не враг. Он — союзник. Он — тяжелая техника, которой им так не хватало.
Старший бобр, тот самый гигант, подтащил откуда-то из водоворота огромный, осклизлый кусок топляка. Степаныч увидел это, бросился на помощь. Он поддел бревно ломом (который прихватил во второй ходке), бобр толкал с другой стороны. Вместе, ухая и рыча, они вклинили бревно между двумя валунами, создав мощную распорку.
— Давай, родной, давай, Кузьмич ты мой хвостатый! — хрипел Степаныч, упираясь сапогами в скользкую глину, чувствуя, как трещит позвоночник.
Вода уже поднялась до колен. Ледяной холод пробирал до костей, сводил мышцы судорогой. Дождевик давно превратился в лохмотья. Руки были сбиты в кровь о шершавые кирпичи. Но плотина росла. Кривой, уродливый, слепленный из мусора, но удивительно прочный барьер медленно, сантиметр за сантиметром, отжимал бешеный поток от берега, направляя его в основное русло, в обход подмываемого склона.
Самый критический момент настал, когда сверху по течению, крутясь в водовороте, принесло вырванное с корнями дерево. Оно шло как таран, прямо на их баррикаду.
— Уходи! — заорал Степаныч бобрам, махая руками. — В сторону!
Удар был страшным. Баррикада дрогнула, застонала. Несколько верхних мешков смыло, как пушинки. Степаныча, который пытался удержать крайний мешок, сбило с ног ударом ветки. Он ушел под воду с головой, наглотавшись мутной, глинистой жижи. Течение тут же подхватило его, закрутило, потащило на глубину.
Паника ледяной иглой кольнула сердце. Он попытался уцепиться за дно, но руки скользили по илу. Сапоги, наполнившиеся водой, тянули на дно как гири.
«Всё, конец», — мелькнуло в голове.
Вдруг он почувствовал сильный, упругий толчок в бок. Что-то жесткое, мускулистое, живое подтолкнуло его. Не ударило, а именно толкнуло к берегу. Затем еще раз. Бобр! Зверь толкал его туда, где из воды торчал ивняк. Степаныч, захлебываясь кашлем, вслепую схватился за гибкие ветки, подтянулся из последних сил и выкарабкался на сушу, отплевываясь тиной.
Он обернулся, тяжело дыша. Бобры уже латали пробоину. Они набрасывали на место удара всё, что было под лапами — палки, камни. Они даже прижимались собственными телами, создавая живую пробку, сдерживая напор воды, пока течение немного не успокоится.
К четырем утра дождь начал стихать. Небо посветлело, становясь серым. Вода перестала прибывать. Основной вал прошел, утек дальше, вниз к Волге. Барьер, страшный и величественный в своей хаотичности, памятник упрямству жизни, выстоял. Берег уцелел.
Степаныч сидел на перевернутом ржавом ведре, весь покрытый коркой грязи, мокрый до последней нитки. Его трясло крупной дрожью. Руки ходили ходуном так, что он пять минут не мог достать размокшую сигарету из пачки.
Бобры исчезли. Как только опасность миновала, как только вода начала спадать, они бесшумно, по-английски, ушли в свои норы, входы в которые теперь были надежно скрыты успокаивающейся водой.
Только на мокром песке, в полуметре от грязного сапога Степаныча, лежала маленькая веточка яблони. Свежая, с зелеными листиками. Словно сувенир на память. Или плата за работу. Или знак уважения.
---
Солнце вставало яркое, умытое, наглое, словно извинялось за ночное безумие. Птицы орали как сумасшедшие, приветствуя новый день.
Степаныч с трудом, опираясь на лопату как на костыль, поднялся в дом. Каждый шаг отдавался болью во всем теле. Он переоделся в сухое, выпил залпом кружку горячего, обжигающего чая с малиной и, даже не причесавшись, снова вышел на крыльцо.
Его сад выглядел жалко, как после бомбежки. Грязь, глубокие колеи от тачки, вытоптанная трава, поломанные кусты. Половина запаса дров исчезла безвозвратно. Дорогие строительные материалы утоплены в реке.
Но дом стоял. Склон был цел. Жизнь продолжалась.
К калитке неуверенной походкой подошел сосед, Федор Кузьмич. Вид у него был бледный, помятый. Рядом с ним стояла приятная женщина лет сорока с заплаканными глазами и вихрастый мальчик лет семи, прижимающий к груди игрушечный самосвал.
— Степаныч! — крикнул Кузьмич дрожащим, срывающимся голосом. — Ты... живой?
Степаныч медленно, прихрамывая, подошел к забору.
— Живой, Кузьмич. Чего мне сделается, я ж заговоренный.
— Господи... — Кузьмич размашисто перекрестился, глядя на соседа как на привидение. — У Петровича, слышал, ниже по течению баню смыло напрочь. У Семеновых забор унесло и огород весь под ноль, теплицы как ветром сдуло. Вода шла стеной! Мы думали, твой дом на склоне первым пойдет... Всю ночь не спали, в окно смотрели, молились. А у тебя...
Кузьмич перевел взгляд на реку, потом на странное, циклопическое нагромождение мусора, бревен и мешков внизу, перекрывающее поток.
— Это ты сам? Один? В такую бурю? — глаза соседа округлились и полезли на лоб. — Да это же дамба Гувера, а не плотина! Ты что, экскаватор вызывал?
Степаныч усмехнулся в усы. Он достал наконец сухую пачку сигарет, закурил, с наслаждением втягивая дым.
— Не один, Кузьмич. Бригада у меня работала. Толковая бригада, спецы. Шабашники лесные.
— Какая бригада? В такую ночь? — удивилась женщина, кутаясь в шаль. — Кто же согласится в ураган работать?
— Дорого берут, конечно, заразы, — Степаныч кивнул на торчащий неподалеку печальный пенек от яблони «Богатырь». — Элитными саженцами берут, дровами березовыми сухими. Но работу знают туго. Инженеры от бога, гидротехники.
Он подмигнул мальчику, который во все глаза смотрел на него, раскрыв рот.
— А это кто с тобой, Федор?
— Да это сестра моя, Надежда, из города приехала, с внуком Пашкой, — смутился Кузьмич, словно извиняясь. — Приехали погостить, воздухом подышать, а тут такое светопреставление... Они в летнем домике ночевали, тот, что к оврагу ближе всех. Если бы берег пополз... страшно подумать. Мы бы не успели...
Надежда посмотрела на грязного, небритого Степаныча с нескрываемым восхищением и глубокой женской благодарностью.
— Спасибо вам, Иван Степанович. Федя говорил, вы... сложный человек, нелюдимый. А вы... вы настоящий герой. Если бы не ваша дамба, наш домик бы точно сполз. Мы вам жизнью обязаны.
— Да ладно вам, скажете тоже, герой... — буркнул Степаныч, чувствуя, как предательски краснеют уши под щетиной. — Это всё они... Зубастые. Мои подрядчики.
— Кто? — шепотом переспросил Пашка.
— А я тебе потом покажу, боец, — улыбнулся Степаныч, и улыбка эта, впервые за долгие годы, была по-настоящему теплой, не колючей. — Если обещаешь тихо сидеть и не шуметь. У них там, под водой, целый город. И они там главные.
Прошел месяц. Лето вошло в свою спокойную, августовскую колею.
Яблони Степаныч, конечно, обмотал металлической сеткой-нержавейкой. Каждый ствол, от корня до самой макушки. Береженого бог бережет, а зубы у «подрядчиков» острые.
Но каждый вечер, перед закатом, он брал топор и шел в лесок за дорогой. Рубил охапку сочных осиновых веток, выбирал самые толстые, сладкие. Спускался к реке, к тому месту, где течение успокоилось. Он оставлял ветки на плоском камне у самой воды, как подношение.
Утром веток не было. Камень был чисто вылизан.
Это была честная сделка. Джентльменское соглашение. Арендная плата за пользование берегом. Зарплата охране. Ведь с соседями, даже если у них хвосты лопатой, зубы оранжевого цвета и они живут под водой, надо жить дружно. Худой мир лучше доброй ссоры.
Но изменилось не только это.
Калитка в заборе между участками Степаныча и Кузьмича, которая раньше была заколочена ржавыми гвоздями, теперь часто была распахнута настежь. Петли были смазаны маслом.
Маленький Пашка стал частым, почти ежедневным гостем в «Зеленом государстве» Степаныча. Он ходил за стариком хвостиком, задавая тысячу и один вопрос: «А почему помидоры красные, а не синие?», «А бобры зимой спят в пижамах?», «А можно мне полить из шланга?». И Степаныч, который всегда считал, что дети — это шум, хаос и разрушение, вдруг с удивлением обнаружил, что ему нравится. Ему нравится объяснять, показывать, учить держать лопату. Он смастерил для мальчишки маленькую лейку из консервной банки и выделил личную грядку под горох.
Надежда тоже заходила. Сначала — официально, чтобы забрать внука на обед. Потом — принести горячий пирог с капустой («В благодарность за спасение, Иван Степанович, не обижайте отказом»). А потом и просто так. Посидеть вечером на веранде, попить чаю с мятой и смородиновым листом, послушать звенящую вечернюю тишину и треск цикад.
Она оказалась женщиной удивительно спокойной, понимающей, с добрыми, теплыми руками и тихим голосом, который удивительным образом успокаивал вечно взвинченного, командирского Степаныча. Она тоже любила землю, чувствовала её, но у неё не было своего сада — всю жизнь прожила в бетонной коробке в городе.
Однажды вечером, в конце августа, когда солнце уже садилось, заливая сад густым, янтарным светом, они сидели на веранде втроем. Пашка внизу, у реки, затаив дыхание, пытался высмотреть бобра в старый армейский бинокль Степаныча. Надежда разливала чай из пузатого фарфорового чайника.
— Иван Степанович, — сказала она тихо, глядя на сад. — А ведь яблони ваши отрастут. Корни-то целы, сильные корни.
Степаныч посмотрел на пеньки, которые уже дали свежую, ярко-зеленую, дерзкую поросль. Жизнь брала свое, она пробивалась сквозь любые потери.
— Отрастут, Надя, — кивнул он, накрывая её ладонь своей широкой, шершавой рукой. — Обязательно отрастут. Привью по новой. Еще лучше прежних будут, крепче.
Он посмотрел на реку, где в густых сумерках бесшумно мелькнула темная, блестящая голова плывущего зверя, оставляя за собой треугольный след на воде. Степаныч чуть заметно кивнул и мысленно сказал: «Спасибо, братцы».
Потеряв несколько деревьев, он обрел то, что не купишь ни в одном, даже самом элитном питомнике, ни за какие деньги. Он обрел защиту. Он обрел покой. И, кажется, он обрел семью. И это был, пожалуй, самый выгодный обмен в его долгой жизни.