Дорога в больницу занимала минут сорок, если ехать без пробок. Сегодня их не было, и Валентина вела машину на автопилоте, уставившись в грязное от слякоти стекло. Сорок минут тишины… Валя даже радио выключила. Ей были противны бодрые голоса диджеев и чужие песни о любви.
За это время она смогла мысленно перебрать список дел. Городской дом: заказать продукты, потому что холодильник пуст, и Сергей, даже если заглянет, лишь разогреет готовое. Загородный дом родителей: проверить, как отец, справляется ли новая домработница Галя, привезти маме пару ночных рубашек из ее комода, поговорить с лечащим врачом насчет прогнозов после второго инсульта. И главное — найти сиделку. Мысль о поиске сиделки вызывала тихую, но тотальную панику, ведь это еще один человек в доме и главное, еще одна зарплата.Еще один пункт в бесконечном списке «надо», который уже давно не делился на «ее» и «его».
— Ты на меня это все обрушила, — эхом отозвались в памяти слова мужа, — за что мне это все? Я хочу покоя, Валя! Покоя! А ты и твоя родня - бесконечный круговорот проблем.
Она не обрушивала. Она пыталась удержать собственный мир, который трещал по швам. Клиника мужа, которую он открыл восемь лет назад, во многом благодаря связям и авторитету тестя, Алексея Павловича Скобцева, светила медицины. Отец Вали тогда похлопал Сергея по плечу, сказал:
— Сережа, дело верное. Люди зубы терять не перестанут.
Папа не ошибся. Стоматологическая клиника процветала, только теперь, все заслуги по ее открытию Сергей причислил себе. Как будто бы он и один справился, без тестя А отец в это самое время… отец постепенно уходил в свой мир. Сначала забывал очки, потом — какие сегодня лекции, а теперь мог спросить у Валентины, не видела ли она его маму, которая умерла сорок лет назад. Деменция. Клинический, беспощадный уход великого ума.
Мама Валентины, Инна Витальевна, держалась. Держала на себе отца, большой загородный дом с колоннами, держала видимость нормы, пока не грянул первый, легкий инсульт. Потом второй, три дня назад, обширный. В тот же день сделали операцию и теперь мать находится в палате интенсивной терапии. Да что толку от операции, если половина тела не слушается, речь смазана, а в глазах паническая, лихорадочная спешка?!
Валентине пришлось уйти с работы – из клиники, где она работала стоматологом. А как же иначе? Кто поможет родителям? Сергей конечно же сразу был не против, сказал:
— Конечно, я справлюсь. Ты нужна родителям.
Сказал-то он правильные слова, но в его правильности сквозила такая холодная, такая удобная для него правда: без нее в клинике стало проще. Не было этой вечно уставшей женщины-стоматолога с тенью в глазах. Не было необходимости делать вид, что они все еще — команда.
В этот момент машина притормозила на парковке больничного двора. Валентина припарковалась, долго искала в сумочке пропуск, прошла через лабиринт чистых, пахнущих смертью и борьбой коридоров. И все это как в тумане.
Инна Витальевна лежала в полутемной палате. Монитор тихо пикал, отслеживая кривую жизни. Валентина села на привычный уже стул, взяла мамину руку — холодную, вялую, с тонкой, как пергамент, кожей.
— Привет, мам. Как ты?
Мать повернула к ней единственный зрячий, понимающий глаз. Второй смотрел в стену. Губы дрогнули.
— Ва… Валя… — выдохнула она. Голос был хриплым, едва слышным. — Говорить… надо.
— Говорить мы будем, когда ты окрепнешь. Сейчас отдыхай.
— Нет времени… — с усилием прошептала мать. — Не будет… времени.
Эти слова она повторяла с самого утра после операции. Валентина отнесла их к бреду, страху, боли. Она устала от этого страха. Ее собственный страх был больше, обширнее, и в нем не было места для еще одного.
Валя вытерла уголок материного рта салфеткой механическим движением. Таких движений в ее жизни теперь было большинство. Механически она вела машину, механически кивала Гале, которая жаловалась, что профессор опять прячет носки в книжный шкаф. Механически лежала ночью рядом с Сергеем, чувствуя, как широкая постель превращается в пропасть.
В сорок лет она представляла себе совсем другую жизнь – шумный дом, детский смех, хлопоты, не связанные с болезнями и угасанием, но случилось совсем иначе. Четыре попытки ЭКО. Четыре надежды, взращенные на гормонах, выстраданные до каждой клеточки. И четыре краха. Последняя — три месяца назад. Она помнила лицо репродуктолога — профессионально-сочувствующее. Помнила, как шла по улице и не чувствовала ног. Помнила, как вечером сказала Сергею, глядя в тарелку с остывшим ужином:
— Может… возьмем ребенка? Из детдома. Я готова. Я… мы могли бы…
Сергей отложил вилку, тяжело вздохнул и поджал губы:
— Валя, будь реалисткой. Со всем, что сейчас происходит — твой отец, твоя мать, этот дом, эти бесконечные поездки… Ты физически не потянешь еще и младенца.
— Это был бы наш младенец! — голос ее дрогнул.
— Нет, — он резко встал, и его тень накрыла ее. — Чужой. С чужими генами, чужими болезнями, чужими проблемами. Я не могу. Я не хочу. Я… я не люблю чужих детей, Валь. Играть в благотворительность не готов.
Больше Валя не говорила на эту тебя. Зачем стучать в закрытую дверь? Да, и, честно говоря, на подобные разговоры у нее просто не было сил. С тех пор, супруги, практически перестали разговаривать в принципе.
На минутку задумавшись, Валя открыла глаза и встретилась взглядом с матерью. Та смотрела на дочь каким-то страшно ясным, пронзительным взглядом. Казалось, она видит сквозь усталость, сквозь автоматические движения, прямо в самую сердцевину боли.
— Ты… несчастна, — тихо произнесла Инна Витальевна. Слова давались невероятно трудно, но были четкими.
— Мам, не надо…
— Я виновата, — прошептала мать. Слеза скатилась из ее здорового глаза и исчезла в седине виска. — Все… из-за меня. Наказание.
— Что ты говоришь? Какое наказание? — в голосе Валентины прорвалась давно копившаяся горечь. — Папа болен. Ты больна. У меня не получается иметь детей. Это не наказание, мама, это просто… бесконечная черная полоса.
— Нет. — Мать сжала ее пальцы с неожиданной силой. — Слушай. Я… я совершила ужасное. Много лет назад. И понимаю теперь… за что нас с Алешей… Я ношу это в себе. Как камень. И теперь… теперь, когда время кончается, я должна тебе сказать. Ты должна знать.
В палате было тихо. Даже писк монитора куда-то отступил. Валентина замерла. Все — усталость, списки дел, обида на Сергея, боль от безнадежных попыток — разом схлынуло, освобождая место леденящему, инстинктивному предчувствию. Это был не бред. Она почувствовала, что мать сейчас произнесет что-то очень важное и очень страшное.
— Знать что, мама? — тихо спросила она, и ее собственный голос показался ей чужим. — Что ты совершила?
Инна Витальевна сделала глубокий, хрипящий вдох, будто собираясь нырнуть в темные воды.
— Я… я не твоя родная мать, Валя.
— Что?.. — это было все, на что она оказалась способна.
— И… и то ужасное, что я сделала… — слезы текли по лицу матери теперь уже непрерывным потоком, — это связано с твоей настоящей матерью. Я отняла у тебя… все. И теперь… теперь уже ничего нельзя вернуть. Никогда.
*****
Слова, сказанные матерью, никак не укладывались в голове Валентины. Быть может мать бредит? А что? И такое может быть. «Мама перенесла сложнейшую операцию, бог его знает, что у нее в голове» – подумала Валя. Она сидела, не шелохнувшись, сжав руку матери так сильно, словно пыталась уцепиться за что-то реальное
— Ты… что? — Валентине показалось, что ее собственный голос прозвучал глухо, как из-под земли.
Инна Витальевна закрыла глаза. Ей было мучительно трудно говорить, но теперь, прорвав плотину молчания, она словно нашла в этом последнюю цель. Дыхание было хриплым, прерывистым.
— Я не рожала тебя, Валюша. Родила… другая. Маша. Мария.
— Какая Маша? — прошептала Валя. В голове пронеслась мысль о домработнице Гале. Нелепая, идиотская мысль.
— Тогда… тридцать два мне было. Алеше — тридцать пять. Он уже… звездой на кафедре был. А у нас… — она сделала паузу, собирая силы, — у нас не получалось. Три выкидыша. Последняя беременность… я на сохранении лежала четыре месяца и… всё зря.
Инна Витальевна говорила отрывисто, но четко, выталкивая слова наружу, как камни.
— Я с работы ушла. В депрессии была, дом запустила. Вот и уговорила Алексея… помощницу взять, чтобы сил… на попытку снова найти. Он согласился. Сказал, в институте лаборантка есть, из деревни, умная, пробивная, мечтает врачом стать. Подработать хочет. Ее звали… Маша.
Валентина слушала, не дыша. Перед глазами, сквозь больничную полутьму, поплыли другие картины. Не ее детство в большом доме с колоннами, а что-то чужое, неизвестное до этого дня.
— Какая она была? — неожиданно для себя спросила она.
Инна Витальевна открыла глаза, устремив взгляд в потолок, в прошлое.
— Тихая, стройная, волосы темные, густые… косы. Руки от работы красные, но глаза… живые. Жадно всё слушала, когда Алексей с ней занимался. Книги наши брала. Я… я ее даже пожалела сначала. Думала, сирота из глухой деревни где-то под Вельском, но руки не опустила. Мечтает вырваться. Мы ей платили за работу и Алексей… твой папа… готовил к экзаменам.
Мать замолчала и по лицу снова побежали слезы.
— Потом… я снова забеременела. И снова… не срослось. На пятом месяце. Кончилось всё. Я… я вообще жить не хотела. А Маша… Маша вдруг занемогла. Побледнела, по утрам бегала… Потом живот стал расти.
В палате стало холодно. Валентина почувствовала, как по спине ползет ледяной мурашек.
— Ты думаешь, я сразу поняла? — горько, с каким-то надрывом, продолжила Инна Витальевна. — Нет. Я думала, деревенский парень какой-то, стыдно ей. Я ее… я ее уговаривала ребенка оставить. Говорила: «Родишь, поможем, устроим». Она молчала, как рыба, и только плакала. А Алексей… Алексей стал нервный, как черт. Злился на нее, кричал, чтобы убиралась вон, мол, не нужны нам такие помощницы.
«Отец. Профессор. Светило», — пронеслось в голове у Валентины, и ей стало физически плохо.
— Родила она в нашем доме, — голос Инны Витальевны стал безжизненным, монотонным, как будто она зачитывала чужой приговор. — Вызвали мы акушерку, знакомую. Девочка. Крикунья, здоровая. Назвали… меня тогда и спросили, как назвать. Я сказала: «Валентина». В честь моей бабки. Будто… будто предчувствовала.
Валя резко отняла руку. Ей нужно было пространство, воздух. Она встала, подошла к окну, уперлась ладонями в холодный подоконник. За окном смеркалось, фонари зажглись тусклыми желтыми пятнами.
— И что? Вы… заплатили ей деньги… купили… ребенка? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нет! — в голосе матери прозвучал отчаянный протест. — Маша осталась жить у нас… с ребенком. Где ей было идти? Она кормила тебя, пеленала, работала по дому. А я… я смотрела на тебя и… и понемногу оживала. Ты улыбалась мне, тянула ко мне ручки и я… я стала думать, что это знак, что Бог мне тебя дал, чтобы утешить. А Алексей… он тебя на руки брал, качал.
Мать замолчала, задыхаясь.
— И вот он пришел – тот день, который все окончательно перевернул. В тот день я поехала на рынок, но не успела дойти до остановки, как начал накрапывать дождь и я решила вернуться. Открываю дверь — тихо. И слышу… голоса из кабинета. Прислушалась, а это Алеша с Машей разговаривает. Думала, он снова ругает ее, ан нет…Твой отец умолял нашу горничную, чуть ли не на коленях: «Уезжай, Маша. Денег дам. В любой вуз устрою. Только оставь ребенка. Инна привязалась. Она не переживет».
А она… она так тихо, так спокойно ответила: «Алексей Павлович, при чем тут Ваша жена? Это моя дочь и Ваша! Или вы разводитесь и женитесь на мне, или я всё расскажу! В деканат пойду, в газету. Вы — декан и в перспективе – профессор, но после такого скандала, Вам будет конец».
Валентина обернулась. Мать смотрела на нее полным ужаса взглядом.
— Я всё слышала, Валь. Каждое слово. Я стояла за дверью, и у меня в глазах потемнело. Как такое возможно? Помощница по дому, сирота, мой муж и… их общая дочь в моем собственном доме?! Я думала не выдержу, думала разум помутится.
— Что ты сделала? — тихо спросила Валентина. Она уже не чувствовала ничего, кроме этой ледяной, всепроникающей пустоты.
Инна Витальевна заплакала. Бесшумно, отчаянно…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.