Про гонорары артистов у нас говорят так, как раньше говорили про погоду:
вроде бы вслух, но с тревогой.
— Ты вообще представляешь, сколько они сейчас берут? — спросил меня знакомый продюсер, глядя в чашку так, будто там плавал не сахар, а бюджет района.
— Я представляю только, сколько у меня на карте, — сказал я.
— Тогда лучше не представляй остальное. Нервная система дороже.
И он начал перечислять, как бухгалтер перед налоговой, только с огоньком.
— Кадышева — от пятидесяти миллионов.
— За что?
— За сорок минут счастья и один веночек.
— Дальше.
— Шнуров — тридцать. Киркоров — двадцать пять.
Я почувствовал, как у меня внутри шевельнулась школьная арифметика и сразу сдалась.
— А кто пониже?
— Агутин, Гагарина, Лазарев — по десять–пятнадцать.
— А из тех, кого молодёжь считает «актуальными»?
— Тимати — пять с половиной. Zivert — четыре.
— А Антонов?
— Три-четыре.
— Подожди… — сказал я. — Антонов дешевле, чем TikTok?
— Антонов не влезает в сторис, — ответил продюсер. — Ему нужен зал.
И вот тут мы оба задумались.
Потому что, если честно, эта арифметика выглядит как семейный скандал за новогодним столом:
все сидят рядом, но получают по-разному.
— А теперь самое интересное, — сказал продюсер и понизил голос, как будто за нами могли подслушивать дипломы. — Кто из них вообще учился.
И тут началась настоящая культурная археология.
— Кадышева — Гнесинка. Сольное пение. Не с первого раза, но добилась.
— Киркоров — тоже Гнесинка. Красный диплом. Музыкальная комедия.
— Агутин — институт культуры, плюс джазовая школа.
— Гагарина — эстрадно-джазовое училище, потом МХАТ.
— То есть всё как в приличном учебнике по советскому воспитанию, — говорю.
— Именно, — кивает он. — Таблица умножения, гаммы и терпение.
А дальше начались истории про тех, кто до диплома не дошёл.
— Шнуров — институт не окончил. Реставратор, потом теолог.
— Теолог?
— Видимо, чтобы понимать, за что нас прощать.
— Тимати — музыкалка по скрипке, потом Вышка — бросил, потом США — бросил.
— Но карьеру не бросил.
— Это и есть его главное высшее.
И вот тут у меня возник вопрос, который я всё-таки озвучил:
— Слушай, а получается, что образование вообще не имеет отношения к гонорарам?
— Имеет, — сказал он. — Но не прямое. Это как хорошее пальто: помогает пережить холод, но не гарантирует, что тебя пустят в клуб.
И вот тут мы дошли до главного персонажа всей этой финансово-культурной драмы.
— Ты понимаешь, что сейчас делает Кадышева? — спросил он.
— Судя по суммам, она делает революцию, — сказал я.
— Она делает TikTok.
Оказалось, что её песни вдруг стали вирусными.
Молодёжь танцует под «Веночек».
Снимает видео под «Широка река».
Свадьбы, корпоративы, юбилеи — всё идёт под народный припев.
— То есть пока одни учат алгоритмы, она просто поёт, — говорю.
— И собирает стадионы, — кивает он.
До этого она брала полтора-два миллиона.
Потом — пять.
Потом — пятнадцать.
Теперь — двадцать в регионах и пятьдесят в Москве.
— И всё это без автотюна, — сказал я.
— Зато с платком, — ответил он. — А платок, как выяснилось, сильнее фильтра.
И тут он вдруг вспомнил про Антонова.
— А ты знаешь, сколько он зарабатывал в восьмидесятые?
— Подозреваю, что больше всех.
— Так и есть. Десять–пятнадцать тысяч в месяц.
Когда инженер получал сто двадцать.
А генсек — восемьсот.
— И это при ставке за концерт тридцать рублей, — добавляет он.
— Как это вообще возможно?
— Количеством. По двадцать восемь концертов подряд. Залы по четырнадцать тысяч человек.
— И авторские, — говорю.
— Вот именно. Песни работали, пока он спал.
— Говорят, он чемоданами возил, — добавляю.
— Не говорят, а возил, — отвечает продюсер. — Денег было столько, что банков не хватало.
Я представил молодого Антонова с аккордеоном и чемоданом и понял, что это идеальный символ отечественной эстрады:
музыка — в руках, наличные — под ногами.
А теперь чемоданов нет.
Зато есть платформа.
И вот что получается.
Те, кто учился, кто прошёл училища, кафедры, филармонии, депо и оркестровые ямы,
до сих пор собирают деньги.
А те, кто пришёл через тренды, собирают просмотры.
И иногда деньги.
Но реже и короче.
— То есть старая гвардия снова рулит? — спрашиваю.
— Она никуда и не уходила, — отвечает он. — Просто ждала, пока мода устанет от самой себя.
И тут становится по-настоящему неловко.
Потому что выходит, что в момент, когда мы все думали, что будущее за молодыми и дерзкими,
будущее внезапно пошло к тем, у кого был нормальный педагог по сольфеджио.
— Получается, чем старше артист, тем надёжнее инвестиция? — говорю.
— На корпоративах — да. Люди хотят узнаваемость, а не эксперимент.
И вот это, пожалуй, самый неприятный вывод для всей индустрии.
Потому что получается, что сколько бы ни менялись стили, форматы и площадки,
всё равно в решающий момент выходит человек, который просто умеет петь и не врёт себе.
И публика платит.
Не за модность.
За уверенность.
И за ощущение, что песня переживёт ещё один кризис, ещё один алгоритм и ещё один тренд.
А это, как выясняется, стоит дорого.Самый скандальный момент всей этой истории не в том, что кто-то берёт пятьдесят миллионов, а кто-то — четыре, а в том, что рынок окончательно перестал делать вид, будто его интересует образование. Дипломы лежат в сервантах, рядом с хрусталём и фотографиями выпускных, а касса сегодня определяется тем, насколько твой припев подходит для вертикального экрана. И это не трагедия, а просто новый порядок, в котором выигрывают не самые подготовленные, а самые узнаваемые.
Но при этом особенно унизительно для моды осознавать, что в самый разгар цифровых технологий публика вдруг снова идёт к тем, кого ещё вчера списывали как «для родителей». Народная песня, советская эстрада, старые лица — всё это внезапно оказалось не балластом, а активом. И выходит, что пока индустрия бежала за молодёжью, молодёжь тихо развернулась и пошла туда, где можно подпевать без инструкции.
И, пожалуй, самый неприятный вывод в том, что никакие тренды не отменяют профессии, а никакая профессия не гарантирует трендов. Сцена по-прежнему остаётся самым честным судом: она не спрашивает, где ты учился, но мгновенно чувствует, чему ты научился. И если сегодня веночек продаётся дороже автотюна, значит, публика проголосовала не за новизну, а за надёжность. А это, согласитесь, очень обидно для всех, кто рассчитывал на вечную молодость индустрии.