Трамп чувствует себя хозяином мира и действует с этой позиции. Наплевав на законы, нормы и правила. Я король, я так хочу, значит так будет.
Хочу венесуэльскую нефть — заберу. Хочу Гренландию — заберу. Хочу в Иране было марионеточное правительство — проведу военную операцию под видом защиты населения. Никто не посмеет противоречить или мешать.
Посмотри на эти прекрасные новости:
«Конгрессмен-республиканец Рэнди Файн (штат Флорида) внес законопроект «Об аннексии и предоставлении Гренландии статуса штата», сообщает The Hill.
«Они начали, похоже, [пересекать красную линию]. Кажется, были убиты люди, которых не следовало убивать. Они жестокие [в руководстве Ирана] — можете называть их лидерами, я не знаю, можно ли их назвать лидерами. Думаю, они правят с помощью насилия. Но мы очень серьезно к этому относимся, военные тоже. И есть несколько вариантов», — сказал Трамп.
Глядя на то, что сейчас твориться в мире, в голове возникла мысль — где-то подобное уже было. Может Рим? Византия? Османская империя? Британская империя?
В целом, параллели просматриваются и во всех перечисленных случаях. Политика превратилась в ток-шоу. Из Рима пришла крылатая фраза «хлеба и зрелищ». Аргументы заменяются на эмоции. Международные скандалы отвлекают от проблем. Социальные сети — это современный амфитеатр.
— Не надо смотреть на нарушения закона миграционной службы, не обращайте внимание на митинги, лучше подумайте о том что мы будем аннексировать Гренландию и хотим бомбить Иран. Мы навязываем миру свою волю. Мы требуем со всех дань в виде тарифов. Мы не просто сделаем Америку снова великой, мы уже исходим из своего Величия.
Трамп, это не причина. Трамп это следствие. Это герой своего времени, герой стадии заката Империи. Так было всегда и так будет всегда.
Как Трамп, рассуждали правители империй, которые перестали различать силу и право. Когда сама возможность сопротивления трактуется как преступление. Когда несогласие — это уже «красная линия». Когда мир рассматривается не как система договоров, а как карта добычи.
В позднем Риме император тоже не спрашивал — он уведомлял. Сенат сохранялся как декорация, закон — как ритуал, мораль — как риторика для плебса. Решения принимались в логике: «мы сильны — значит, мы правы».
Точно так же говорили и византийские василевсы, и османские султаны, и британские лорды колониальной эпохи.
Империя на подъёме убеждает.
Империя на пике договаривается.
Империя на закате приказывает.
В этот момент внешняя экспансия становится не стратегией, а психологической компенсацией. Невозможно решить внутренние противоречия — значит, нужен внешний сюжет. Нужна карта. Нужен враг. Нужна громкая цель.
Гренландия — идеальна. Далеко, абстрактно, символически.
Иран — ещё лучше. Древний, демонизированный, сложный, идеально подходящий на роль вечного антагониста.
Не важно, будет ли война. Важно, что разговор о войне заглушает разговор о кризисе. Так Рим говорил о варварах, когда рушилась экономика. Так Византия говорила о ересях, когда трещала система управления. Так Британия говорила о цивилизационной миссии, когда теряла промышленное лидерство.
Политика действительно стала шоу — но не потому, что кто-то испортил её намеренно. Потому что шоу — это последний язык, который ещё работает. Когда аргументы не убеждают. Когда цифры не успокаивают. Когда институты больше не вызывают доверия.
Толпа требует эмоций, а не решений. Гнев, страх, триумф — вот валюта поздней империи. И здесь появляется лидер, который не строит — он олицетворяет. Он не объясняет — он транслирует состояние. Он не предлагает выход — он даёт чувство силы здесь и сейчас.
Поэтому Трамп говорит не как президент государства, а как властелин мира. Он не предлагает миру партнёрство — он предъявляет волю. Не обсуждает правила — он проверяет пределы допустимого. Это язык империи, которая уже не просит признания, потому что когда-то привыкла быть центром.
Трамп не разрушает империю, говорит её последним честным голосом. А тем временем, война между республиканцами и демократами становится жестче. Как в Риме популяры и оптиматы — формально политические фракции, по факту — две несовместимые картины будущего. Как в Византии «синие» и «зеленые» (забавно, что в Германии тоже есть «зеленые»).