Вот оно, голубое окошко на девятом этаже. Моё. Точнее, наше. Внутри — гирлянда мигает раздражающе-весело, разноцветными зайчиками по шторам.
Я стою в подъезде, в этой вечной новогодней промозглости, что пахнет мокрым войлоком, хвоей и тоской. Рука сама тянется к двери, а ноги будто свинцом налиты. Третий день подряд. Нет, вру, четвёртый.
С первыми числами января у нас в городе начинается какой-то ад. Все, кто отдыхал «как положено», с шашлыками и коньяком, теперь падают с инфарктами, режутся стеклами от шампанского, обжигаются бенгальскими огнями. «Скорая» воет, как сирена Судного дня. А я — Марина Соколова, хирург городской больницы №3 — бегаю между операционными, как белка, у которой отняли колесо. Только что отмылась после резекции кишечника у дядьки, который решил, что салат «Оливье» трёхдневной выдержки — это нормально.
Ключ поворачиваю медленно, будто пытаюсь не разбудить спящего зверя. А зверь, как выясняется, не спит.
— Нет, ну ты глянь на него! — доносится из гостиной густой, довольный бас моего Андрея. — Весь в папину масть! Наш «Буран» в восьмидесятом так же в сугробах сидел!
Дверь подаётся с тихим скрипом. И — бац. Картина маслом, да такая знакомая, что аж в глазах рябит от бешенства.
Он, мой законный супруг, восседает в центре дивана, как падишах на подушках. Ноги на журнальном столике. По бокам — его верные оруженосцы, Славка и Лёха. Славка, его одноклассник и самый закадычный друг, заливисто хохочет. Лёха молча, методично, как экскаватор, уплетает остатки моего салата «Мимоза», который я, дура, наделала в надежде на тихий семейный ужин. На полу — скомканная фольга от конфет, шелуха от семечек, два пустых ящика из-под «Балтики». Воздух густой, сладковато-перегарный.
Я просто замираю в дверях, сумка медленно сползает с плеча на паркет. Усталость — такая, будто меня переехал тот самый «Буран» — внезапно сменяется таким острым, жгучим раздражением, что в висках начинает стучать.
— О, а вот и наша героиня труда! — первым меня замечает Андрей. Поднимает в мою сторону бутылку пива. «Классическое», его любимое. — Заходи, Марин, проходи! Не стесняйся, это ж свои!
Голос у него бархатный, самодовольный. Таким он говорит, когда уверен, что ситуация под контролем. Мой контроль.
— Свои, — повторяю я тупо. Голос звучит хрипло, сорванным после сегодняшних разборок с медсестрами. — А я-то думала, мы одни свои.
Прохожу в прихожую, пихаю сапоги в угол. Руки дрожат мелкой дрожью — не от холода, от перегруза. За двенадцать часов в больнице ты отдаёшь всё, каждую каплю концентрации. А потом приходишь домой, а тут… пивной фестиваль.
— Ты ж не против, что ребята зашли? — продолжает Андрей, уже без вопроса, с лёгким укором. — Новый год же! Все отдыхают. Ты одна что ли, пахать решила?
«Все отдыхают». Эта фраза выводит меня из ступора. Я резко поворачиваюсь к нему.
— Андрей, мне через семь часов на дежурство. Сложная операция. А тут у тебя… посиделки. Опять.
— Так мы же тихо! — вступает Славка, разводя руками. На нём растянутый свитер с оленями, подарок, кажется, его бывшей. — Культурно отдыхаем, Мариночка. Без нарушений.
Культурно. Ога. Я прохожу на кухню, и меня обдаёт волной хаоса. Раковина завалена грязными тарелками, вилками, стаканами в липких разводах. На столе — открытая банка с огурцами (последняя!), пустая пачка «Докторской», крошки. Холодильник гудит обиженно. Заглядываю — пусто. Совсем. Только батончик «Сникерс» и пачка масла «Крестьянское».
Из гостиной доносится:
— Марин, а принеси-ка нам ещё пивка! И… ту наливку, вишнёвую, из верхнего шкафчика! Гости просят!
Мою наливку. Ту самую. Три года она стояла в тёмном углу, набиралась силой, пахла настоящей, тёмной вишней и ванилью. Я её с бабушкой делала, в последнее её лето. Берегла. Для… не знаю даже для чего. Для важного разговора. Для хорошей новости. Не для этого.
Возвращаюсь в гостиную с тем, что нашлось: огурцы на блюдце, сухари из белого хлеба, которые я пожарила ещё утром себе на перекус. Андрей уже стоит у серванта, тот самого, советского, орехового, доставшегося от моих родителей. В его руках — моя заветная трёхлитровая банка с рубиновой жидкостью. А в другой руке — мой же фарфоровый сервиз, «ромашковый», тоже мамин. Он ловко, одним движением, откручивает капроновую крышку.
— Стой! — вырывается у меня. Звучит резко, почти визгливо.
Все трое оборачиваются. Лёха даже перестаёт жевать.
— Что «стой»? — не понимает Андрей. — Мы же гостей угощаем. Не по-христиански как-то…
— Это моя наливка, Андрей. Моя. Спросить надо было.
Воцаряется неловкая пауза. Гирлянда над диваном мерцает в такт моему пульсу. Андрей смотрит на меня с таким искренним недоумением, что хочется либо разрыдаться, либо швырнуть в него этим блюдцем с огурцами.
— Ну, Марин… — начинает он, но его перебивает Славка.
— О, кстати, Андрей, ты ж ей рассказывал про наш план с гаражом? — хлопает моего мужа по спине так, что тот вздрагивает. — Про то, как мы вскладчину будем бизнес делать? Ты ж говорил, с финансами всё ок!
Слова повисают в воздухе, тяжелые, непонятные. Я медленно ставлю блюдце на стол. «Гараж». «Бизнес». «Финансы». Эти слова в его устах звучат так же противоестественно, как «квантовая физика» или «балет».
— Какой гараж? — спрашиваю я тихо. Голос, к моему удивлению, звучит ровно.
Андрей вдруг напрягается. Вся его расслабленная, пивная благодать куда-то испаряется.
— Да ну, Слав, не надо сейчас… — бросает он другу взгляд, в котором читается явное «заткнись».
Но Славка, видимо, на той стадии опьянения, когда язык отказывается слушаться головы, уже понеслось:
— Да чего тут, своя же жена! Про гараж на Автозаводской! Мы втроём скидываемся, берём в аренду, будем тачки перекупать, доводить до ума — и втридорога! Рынок, говорит Андрей, свободный! И деньги он уже, вроде как…
— Какие деньги? — переспрашиваю я. И чувствую, как внутри всё медленно, градус за градусом, начинает замерзать. Руки становятся ледяными.
Тишина. Лёха сглотнул. Славка осёкся, наконец-то до него дошло.
Андрей откашлялся, поставил банку с наливкой.
— Марина, не слушай его, он всё перепутал… Я просто думал, мы могли бы… это как инвестиция…
— Наши деньги? — перебиваю я. Каждое слово даётся с усилием. — Те самые, что на мою машину? Чтобы я, прости господи, не моталась на двух автобусах после ночных? Которые мы пять лет копили? Я — потому что ты, как назло, то проект сорвётся, то премию отменят?
Он молчит. Молчание — знак согласия. Самый отвратительный знак.
Оказывается, мой муж, мой Андрей, который вечно ворчит на мою «занудную» экономию («Да купи ты себе, наконец, нормальное пальто, а не эти распродажные тряпки!»), уже пообещал друзьям вложить в их авантюру наши кровные. Без единого слова мне. Пока я резала и зашивала, он, выходит, заключал устные договора. За нашим, общим, кухонным столом.
В глазах темнеет. Я хватаюсь за спинку кресла. Это не усталость. Это — предательство. Мелкое, бытовое, но оттого не менее гадкое.
— Ты… Серьёзно? — шепчу я. — Ты хотел отдать наши деньги, даже не спросив? Как последнюю копейку из тумбочки?
— Да ты чего разошлась-то как? — пытается он перейти в наступление, но голос уже не тот, не бархатный. Срывается. — Я же хотел как лучше! Чтобы нам легче было! Чтобы ты не убивалась! Это ж шанс, Марина! Вложим пятьсот штук — через полгода получим миллион! Я всё просчитал!
«Просчитал». Сидя тут, с пивом и друзьями. Пока я в своём белом халате считала капельницы, дренажи, швы. Этот «миллион» пахнет для меня не свободой, а вот этим — перегаром, крошками на полу, тоской воскресного вечера, когда завтра снова в бой.
Славка и Лёха начали ёрзать. Лёха потянулся за своей дублёнкой, видавшей виды.
— Ладно, народ, мы, пожалуй, пошли… У вас, я смотрю, дела семейные…
— Сидите, — говорю я. Не свойским голосом. Плоским, холодным, как скальпель. — Вы же гости. Допивайте.
Достаю свой телефон. Открываю «Сбербанк Онлайн». Ввожу пароль. Пальцы летают по кнопкам сами, будто на автопилоте. Перевод. Подтверждение по смс. Ещё перевод. Ещё смс. Звуки уведомлений режут тишину, как ножницы.
— Что ты делаешь? — Андрей встаёт. Лицо у него стало каким-то серым.
— Страхую наш общий бюджет, — отвечаю я, не отрываясь от экрана. — От непродуманных вложений. Пока вы тут «просчитывали», я перевела всё на депозит. Снять можно только по моему согласию. Или по решению суда. Этот пир — окончен.
Наступила тишина, которую не могли нарушить даже мигающие гирлянды. Славка ахнул. Лёха замер с полуодетой дублёнкой.
Андрей побледнел, потом побагровел. Жилы на шее надулись.
— Ты… Ты что, охренела?! — выкрикивает он. — Это мои деньги тоже! Я же зарабатывал!
— Зарабатывал, — киваю я, наконец поднимая на него взгляд. Мне странно спокойно. — И пропивал. И проедал. А я — копила. Семьдесят на тридцать, Андрей. В лучшем случае. Квартира — моя, родительская, если ты забыл. Так что да, я имею право. Право не позволить нам с тобой остаться у разбитого корыта.
Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. Мы стоем и смотрим друг на друга не как муж и жена, а как два измученных, чужих зверя на одной территории.
— Всё, — хрипит он. — Всё, я уезжаю. К чёрту всё.
— Поезжай, — пожимаю я плечами. И вдруг ломается этот ледяной тон. Голос срывается, становится просто усталым, до смерти усталым. — Поезжай к ним в гараж. Живи там. Только знай, Андрей… Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, обратной дороги не будет. Я не буду звонить. Не буду искать. Устала.
Я отворачиваюсь, смотрю в тёмное окно, в своё отражение — бледное, с синяками под глазами, в помятом больничном халате поверх домашних лосин. Слышу, как он тяжко дышит у меня за спиной. Слышу, как Славка шепчет Лёхе: «Пошли, пошли уже…»
И тут происходит что-то, чего я не ожидала. Не хлопает дверь. Не слышно шагов.
Слышно, как Андрей, тяжело шаркая ногами, пошёл на кухню. Послышался скрежет — он открывает мусорное ведро. Потом — звук падающих стеклянных бутылок. Одной. Второй. Потом — шипение воды, он включил кран.
Я оборачиваюсь. Гостиная пуста. Славка и Лёха, пятясь, как неловкие медведи, исчезли в прихожей. Дверь прикрыта. На кухне свет горит, и оттуда доносятся звуки — он моет посуду. Громко, с размахом, будто дерется с кастрюлями.
Я стою, не двигаясь. Потом медленно иду в спальню, падаю на кровать лицом в подушку. Всё тело ноет. Через какое-то время — не знаю, минуту или десять — слышу его шаги. Он останавливается в дверях.
— Я… дурак, — говорит он глухо. — Конченый. Это гараж… это, конечно, бред. Славка ещё в прошлом году хотел ларёк с чебуреками купить, тоже «миллион через полгода». Лопнул.
Я молчу.
— И друзей… я, наверное, больше вот так не буду. Без предупреждения. Это и правда… неудобно.
— Удобно — это когда тебя предупреждают о сложной операции, — говорю я в подушку. — А тут просто правила приличия. И мою наливку… без моего кивка не трогать. Это память.
— Не буду, — быстро говорит он. — Клянусь.
Он стоит в дверях, не решаясь войти. Такой большой, неуклюжий, вдруг ставший каким-то потерянным. Не падишах, а просто… муж. Который накосячил.
— Знаешь, — говорю я, переворачиваясь на спину и смотря в потолок. — Если дело стоящее… неси бумаги. Не «мужики сказали», а бумаги. Договор аренды. Смету. Что планируете покупать, за сколько продавать. Мы посмотрим. Вдвоём.
Он молчит. Потом:
— Ты… не выгонишь меня завтра? Утром?
— Не выгоню, — вздыхаю я. — Слишком устала, чтобы выгонять. И слишком… чтобы начинать всё с нуля. С чужими тапочками в прихожей.
Он делает шаг внутрь. Садится на край кровати, так что пружины скрипят.
— Завтра… я ёлку вынесу. И уберу всё. И… может, поужинаем? Нормально. Без них.
— Сделай котлеты, — говорю я, закрывая глаза. — Как твоя мама. С луком.
— Сделаю, — кивает он. И после паузы, совсем тихо: — Прости.
Я не отвечаю «ничего» или «ладно». Потому что не «ничего». И пока не «ладно». Но киваю. Едва заметно.
Он ещё немного посидел, потом встал, потушил свет и вышел, прикрыв дверь. Я лежала и слушала, как он на кухне продолжает свою войну с беспорядком. Звуки были уже не раздражающие, а… какие-то деловые. Примитивные.
Утром восьмого января, когда я, едва живая, собиралась на дежурство, в квартире действительно пахло корицей (он проветривал) и не пахло перегаром. На кухонном столе лежала записка на обрывке календаря: «Котлеты в холодильнике. Ёлку после работы вместе». И стояла маленькая, кривоватая, из детского набора, чашка. В ней — три вишни из той самой наливки. Ягоды. А не сама наливка.
Я взяла одну вишню в рот. Кисло-сладкая, пряная, с горьковатым послевкусием. Как наша сегодняшняя жизнь. Не сахар, нет. Но и не одна лишь горечь.
Скандал не стал волшебной таблеткой. Через неделю он снова забыл вынести мусор. Через две — опять задержался с друзьями, но уже позвонил заранее. А ещё через месяц принёс какую-то распечатку про гараж, мы сидели, считали, и он сам, хмыкнув, сказал: «Да иди оно всё… Рискованно». И выбросил листок в ту же корзину.
Мы не стали идеальной парой из рекламы. Мы стали просто парой, которая, кажется, зацепилась. Уставшая женщина в халате и большой, неуклюжий мужчина, который наконец-то начал учиться не быть гостем в собственном доме. А это, знаете ли, уже немало. Особенно в такие долгие, тёмные зимы, когда так легко разминуться в разных комнатах одной и той же квартиры.
***
Прошло пятнадцать зим. Та самая квартира на девятом этаже теперь пахнет иначе — не тревогой и усталостью, а корицей из кофеварки, старой бумагой книг и спокойствием. Они сидят на том самом диване, что видел столько глупостей. На нем теперь лежит плед, связанный ею в одну из долгих ночных смен уже в должности заведующей отделением.
Он, Андрей, смотрит на неё поверх планшета, где читает новости. У него у виска — седина, как первый иней на тёмном стекле. У неё, Марины, в уголках глаз — лучики морщинок, которые он называет «картой наших улыбок». Они нажиты. Каждая — не просто от смеха, а от преодоленной глупости, от вовремя сказанного «стоп» или «прости», от миллиона мелких перемирий после мелких же бытовых войн.
Если бы тогда, в том далёком январе, кто-то из них не нашёл в себе сил остановиться — не она от ярости, не он от обидного ухода, — всё бы рассыпалось, как карточный домик. Не было бы этой тишины сейчас, наполненной не пустотой, а доверием. Не было бы ритуала субботних котлет, их общего взрослого сына, который смеётся над их «байками из молодости», даже этой дурацкой вишнёвой наливки, которую они теперь делают вместе — уже не как реликвию, а как живое, общее дело.
Они счастливы. Не по фотографиям в соцсетях, а вот так, по-настоящему — мудро, без розовых очков. Потому что самое большое счастье иногда — это не найти идеального человека, а не потерять своего, вовремя разглядев в ссоре не конец, а опасный поворот, который можно и нужно было проехать аккуратнее, вместе. И они это сделали.
И поехали дальше.
(Автор - Марина Р.)