К утру 13 января 2026 года картина «Чебурашка 2» Дмитрия Дьяченко снова оказалась на вершине прокатных рейтингов и заодно громко заявила о себе как о символе «новой победы» российского кино. Лента, вышедшая в прокат 1 января, к этому моменту по сборам приблизилась к отметке в пять миллиардов рублей сборов. Количество проданных билетов перевалило за девять миллионов.
Эти показатели не просто гарантировали проекту ВГТРК безоговорочную победу в новогоднем прокатном марафоне, но и позволили всему рынку отчитаться о достижении исторического максимума: впервые за праздничный период общая касса превысила десять миллиардов рублей, а кинотеатры приняли почти 19 миллионов зрителей.
Цифры, безусловно, эффектные. Прямо-таки образцовые для публики с правильным уровнем патриотического воодушевления:
«Отечественное кино поднимается с колен! Вот он — очередной “рекорд”, наш ответ Голливуду!»
По логике жанра мы должны ликовать, аплодировать стоя и наперебой писать о возрождении индустрии. Но почему-то вместо восторга появляется желание смахнуть слезу. И это слеза не умиления, а тревоги — если не сказать ужаса — от происходящего.
Мы намеренно не будем разбирать сценарий, актёрские работы и драматургические решения. Для этого есть профессиональные критики и зрители. Гораздо важнее другое: почему этот рекорд вызывает не вдохновение, а внутреннее напряжение?
Экономика без иллюзий
Начнём с базового вопроса: что вообще означают 5 миллиардов рублей в 2026 году? В отрыве от контекста сумма звучит внушительно. Но если включить калькулятор и здравый смысл, магия быстро рассеивается. НДС в 22% автоматически «съедает» почти четверть кассы. Остаётся уже не пять, а заметно меньше. Дальше вступает в игру реальность текущей экономики: инфляция, скачущие курсы валют, удорожание логистики и сервисного обслуживания.
Важно помнить, что кинопроизводство — это не про «сняли на телефон и смонтировали на ноутбуке». Кино — это сложный технологический процесс. Это камеры, объективы, краны, свет, звук, рендер-фермы, студии цветокоррекции и визуальных эффектов. Большая часть профессионального оборудования по-прежнему иностранного производства. Камеры — Sony, ARRI RED. Оптика — Zeiss, Cooke. Киноплёнка — американская. Программное обеспечение — западное.
В условиях санкций всё это, конечно, никуда не исчезло, но стало существенно дороже. Оборудование завозится через параллельный импорт, через третьи страны, с дополнительными цепочками посредников. Каждое звено добавляет свою маржу, каждый контракт — новые риски. Плюс обслуживание, ремонт, обновление. В итоге то, что раньше стоило условный миллион, сегодня легко превращается в два или три.
Если перемножить все эти факторы и наложить их на «кассовый рекорд», становится очевидно: озвученные миллиарды — это не золотая жила, а скорее красивая витрина. Особенно если учитывать, что из кассы нужно вычесть долю кинотеатров, маркетинг, дистрибуцию, налоги и обязательства перед государственными фондами.
Кроме того, сборы — это не чистая прибыль. Это оборот. И в реальных условиях значительная его часть просто компенсирует возросшие издержки, а не формирует задел для развития отрасли, экспериментов или технологического рывка.
Поэтому цифра «5 ярдов» действительно эффектна для новостных лент и победных отчётов. Но в масштабах индустрии это не показатель процветания. Это, скорее, признак того, что система работает на пределе, выдавая громкие заголовки вместо устойчивого роста.
Конкуренция, которой не случилось
Второй момент выглядит куда более тревожным и, по сути, системным. Формально — да, голливудские студии ушли. Официально. На бумаге. Но западное кино как продукт никуда не исчезло. Оно продолжает спокойно циркулировать внутри страны, попадая в прокат через серые и полусерые механизмы под названием «предсеансное обслуживание». Это уже не секрет и не инсайд. Это устоявшаяся практика, о которой знают зрители, кинотеатры, дистрибьюторы и регуляторы. Делать вид, что этого не существует, давно бессмысленно.
А если так, то логика подсказывает: в самый кассовый период года — новогодние каникулы — зрителю должны предложить максимум выбора. Именно так рынок проверяется на прочность, а фильмы соревнуются не за отчётную галочку, а за реальные зрительские деньги. Но на практике мы видим совсем другую картину.
Потенциально самого опасного конкурента «Чебурашки 2» — мультфильм «Зверополис 2» — аккуратно и без лишнего шума убрали с афиш. А ведь это не просто очередной релиз, а мировой тяжеловес с кассой более 1,3 миллиарда долларов, проект с узнаваемым брендом, универсальной аудиторией и огромным кредитом доверия у семейного зрителя.
Очевидно, что этот мультфильм ждали. Ждали родители, дети, подростки. Предновогодние показы это явно продемонстрировали: залы заполнялись, интерес был живой и массовый. И если бы «Зверополис 2» вышел в полноценный прокат одновременно с «Чебурашкой 2», распределение сборов выглядело бы совершенно иначе. С большой долей вероятности значительная часть семейной аудитории выбрала бы именно его и процентов шестьдесят кассы ушло бы в карман американского конкурента. И это не эмоциональная оценка, а холодная арифметика спроса и узнаваемости бренда.
Поэтому говорить о честной победе в такой ситуации сложно. Мы снова празднуем успех, достигнутый в условиях искусственно созданной стерильности. Почему стерильной? Потому что остальные новогодние релизы — «Простоквашино», «Буратино» и подобные проекты — либо вызывают вопросы к качеству, либо не обладают эффектом события. Это не конкуренты, это фон.
Реальную альтернативу мог бы составить фильм «Морозко» с Лизой Боярской, премьера которого запланирована на февраль.
Сказка с известными лицами, знакомым сюжетом и потенциально широкой аудиторией. Люди пошли бы хотя бы из любопытства. В такой конфигурации «Чебурашка 2» вполне мог бы уступить часть экранов и сборов. Но этого не случилось.
Лавры чемпиона были распределены заранее. Без борьбы, без риска, без настоящего соперничества. А ведь именно конкуренция — главный двигатель индустрии.
А без государства сможете?
Есть и ещё одна деталь: «Чебурашка 2» получил порядка 200 миллионов рублей безвозвратных средств от Фонда кино. Формально — поддержка семейного кино. Всё вроде бы законно.
Но возникает резонный вопрос:
«Если первая часть была столь феноменально успешной, если она якобы окупилась и стала “золотой жилой”, зачем сиквел снова финансировать из бюджета?»
Почему бы не рискнуть собственными средствами? В Голливуде рискуют постоянно. Marvel выстрелил — и студии бесконечно инвестируют в продолжения. Иногда успешно, иногда нет. Но это бизнес, за ведением которого государство наблюдает со стороны. В России всё наоборот: сначала субсидии, потом отчёты о победах. Или о провалах — как в случае с фильмом о Родниной.
Эффект «от нечего делать»
Ещё один тревожный штрих «чемпионского» успеха — это феномен, который можно назвать эффектом «от нечего делать». Залы заполнялись не потому, что «Чебурашка 2» действительно стал культурным событием или долгожданным фильмом, а потому что выбора практически не было. Семьи шли в кино, чтобы чем-то занять время, посмотреть мультфильм, получить эмоции — поплакать, посмеяться и разойтись по домам. Настоящего ощущения события, которое захватывает и надолго остаётся в памяти, здесь почти нет.
История повторяется. В 2023 году мы уже наблюдали похожую картину: громкие премьеры, восторженные отчёты, триумфальные заголовки. Люди аплодировали, критики писали дифирамбы, индустрия радовалась рекордам. Но что изменилось спустя три года? Кто действительно пересматривал первую «Чебурашку» в январе 2026-го? Насколько прочным оказался эмоциональный след? Судя по всему, таких зрителей — единицы. Большинство приходили на вторую часть, не видев первой, воспринимая её как «новый фильм», а не как продолжение истории.
Это и есть классический краткосрочный хайп: эффект громкого старта, который создаёт иллюзию успеха, но не подкреплён долгосрочной привязанностью аудитории. Он шумный, заметный, красивый для заголовков, но по сути мимолётный. Через месяц-два интерес уйдёт, обсуждения затихнут, а «Чебурашка 2» останется в памяти как эпизод, подогретый искусственными условиями — отсутствием конкуренции, маркетинговой кампанией и эффектом новогоднего настроения.
И если вдуматься, это поднимает более серьёзный вопрос: на что действительно ориентируется современный российский кинопрокат — на создание яркого события, которое живёт долго, или на формирование коротких всплесков интереса, которые приносят цифры здесь и сейчас? Ответ на него многое говорит о состоянии индустрии и о том, чем на самом деле измеряется «успех».
Как коммерция стирает культурную память
И, пожалуй, самый тревожный момент. Советский Чебурашка практически исчез. Его не было в эфире, не было в праздничных сетках, не было в массовом прокате. Зато магазины завалены новым образом — агрессивным, коммерческим, навязчивым: игрушки, одежда, реклама.
Оригинальный мультфильм аккуратно вытеснен из коллективной памяти. Коммерция работает безжалостно: ради прибыли допустимо всё. Включая то, что когда-то казалось неприкосновенным культурным наследием. И старый Чебурашка, и связанные с ним эмоции, культурный контекст, ностальгия поколений — всё это уходит на алтарь финансовой победы. Появляется ощущение, будто оригинального персонажа никогда и не существовало. Его словно обратно упаковали в коробку с апельсинами и отправили на историческую родину, закрыв въезд навсегда.
И ещё один показатель современного «успеха» — стоимость билета. Семье из трёх человек за поход в кино сегодня обходится в 2400–3000 рублей за сеанс. Для сравнения: в 2023 году билет стоил 300–350 рублей, и это уже раздражало зрителей. Сейчас цены выросли в два-три раза, в столице доходят до 1000 рублей за один билет. При таких ценах рекорд кассы вовсе не означает рекорд посещаемости. Это рекорд стоимости входа. Деньги текут в кассу, но аудитория при этом не растёт пропорционально.
Когда снимаешь весь блеск, фанфары и маркетинговую мишуру, возникает главный вопрос: чем мы на самом деле гордимся? Искусством, его качеством и наследием? Или отсутствием альтернативы, монополизацией внимания и способности платить за то, что предложено без выбора?
Коммерческая логика давно превратила культового персонажа в бренд, а бренд — в источник прибыли. А зритель оказывается между двух огней: ностальгией о прошлом и навязанным «новым продуктом». И это, пожалуй, самое тревожное в нынешней индустрии.