Заимка Кузьмы Петровича стояла там, где кончались лесовозные дороги и начиналось великое, зеленое безмолвие. Местные называли это место «Медвежий угол», хотя сам Кузьма, усмехаясь в седые усы, именовал свои владения просто — «Пасека».
Лето в этом году выдалось знойное, тягучее, как свежий липовый мед. Солнце вставало рано, заливая поляну перед домом густым золотом, и уже к полудню воздух над ульями дрожал от жара. Но это была не та душная, пыльная жара, от которой маются люди в больших поселениях. Здесь, среди вековых сосен и елей, зной был напоен ароматами смолы, разогретой хвои и сладким, дурманящим запахом разнотравья.
Кузьма Петрович, крепкий старик с лицом, словно вырезанным из мореного дуба, сидел на низкой скамеечке возле омшаника. Руки его, широкие, узловатые, привыкшие к труду, ловко натягивали проволоку на новые рамки. Он работал не спеша, с тем особым ритмом, который приходит к человеку, прожившему в лесу не один десяток лет. Кузьма знал: суета — враг пасечника. Пчела суеты не любит. Пчела уважает спокойствие и твердость духа.
Вокруг стоял ровный, неумолчный гул. Тысячи маленьких тружениц сновали туда-сюда, неся на лапках тяжелую, душистую обножку. Для непосвященного этот гул показался бы угрожающим, но для Кузьмы это была лучшая музыка на свете. Это была песня жизни, песня достатка и природной гармонии.
— Ну что, девки, работаете? — ласково пробасил Кузьма, поправляя выцветшую панаму с сеткой. — Работайте, работайте. Зима спросит строго.
В нескольких шагах от хозяина, в тени развесистой рябины, лежал Полкан.
Если бы кто-то чужой забрел на заимку и увидел Полкана впервые, он бы, наверное, попятился, а то и вовсе пустился наутек. Пес был огромен. В его жилах текла кровь кавказских волкодавов, смешанная с выносливостью сибирских лаек и дворняжьей сметливостью. Шерсть у него была густая, жесткая, цвета старой соломы с черными подпалинами. Одно ухо было порвано — память о схватке с рысью лет пять назад, на боку белел шрам от клыка серого хищника. Голова у Полкана была массивной, тяжелой, как чугунный котел, а взгляд из-под нависших бровей казался суровым и непреклонным.
Это был пес-воин. Пес-сторож. Всю свою жизнь он охранял эту заимку, этот лес и этого человека. Местные волки знали запах Полкана и обходили пасеку стороной, предпочитая не связываться с мохнатым великаном.
Но Кузьма знал и другое. Он знал, что если подойти к этому чудовищу и почесать его за тем самым рваным ухом, Полкан зажмурится, как щенок, и глухо, утробно заворчит от удовольствия, а его хвост-полено начнет выбивать пыль из земли.
— Жарко, брат? — спросил Кузьма, не прекращая работы.
Полкан приоткрыл один глаз, янтарный и мудрый, и тяжело вздохнул. Язык его, длинный и розовый, свисал набок. Он коротко стукнул хвостом по земле: «Жарко, Петрович. Ох, жарко».
— Ничего, — утешил старик. — К вечеру свежесть пойдет. Я тебе водицы из колодца свежей налил, иди попей.
Но пес даже не шелохнулся. Он лежал, положив тяжелую голову на передние лапы, и смотрел куда-то в сторону малинника, густо разросшегося за баней.
Кузьма нахмурился. Что-то в поведении друга ему не нравилось. И не нравилось уже давно, недели две как.
— Ты чего это, Полкан? Захворал?
Пес перевел взгляд на хозяина. В его глазах Кузьма прочел странную смесь тоски, вины и... голода. Да, именно голода. И это было самым удивительным.
Проблема была не в аппетите. Аппетит у Полкана был зверский.
Раньше, в обычное время, Кузьма варил псу «затируху» раз в день, к вечеру. Это была густая похлебка на костном бульоне, заправленная крупой, картофелем и щедрым куском тушенки или обрезков мяса. Полкан ел с достоинством, не торопясь, тщательно выбирая кости и вылизывая миску до блеска.
Но в последние две недели все изменилось.
Кузьма, заметив, что бока у пса ввалились, а ребра стали прощупываться сквозь густую шерсть, удвоил порцию. Теперь он варил огромную кастрюлю — ведерную! — густой каши с жиром.
Вечером, когда солнце закатывалось за верхушки елей, окрашивая небо в багряные тона, Кузьма выносил дымящуюся миску на крыльцо.
— На, ешь, прорва! — ворчал он беззлобно. — Куда в тебя лезет только?
Полкан, обычно спокойный, теперь вскакивал, едва заслышав звон черпака о край кастрюли. Он подбегал к миске, виляя хвостом, но в его движениях не было радости сытости. Была какая-то нервозность. Он быстро, давясь, хватал горячую еду, но стоило Кузьме отвернуться или уйти в дом, как миска оказывалась пустой.
И при этом пес худел.
Кузьма Петрович был человеком наблюдательным. Лес учит замечать мелочи: сломанную ветку, перевернутый листок, след на мху. Но тут он терялся в догадках.
— Может, глисты? — размышлял он вслух, сидя вечером при свете керосиновой лампы и перебирая сушеные травы. — Надо бы полыни ему в кашу подмешать. Или пижмы.
Он подмешивал. Полкан съедал и горькую кашу. Но ребра торчали все так же, а шерсть, прежде лоснившаяся, стала тусклой и сбитой в колтуны.
Вторая мысль была тревожнее: болезнь. Страшная, нутряная болезнь, которая сжигает животное изнутри. От этой мысли у Кузьмы холодело в груди. Он жил бобылем, жена умерла десять лет назад, дети разъехались по городам и писали редко. Полкан был его семьей, его собеседником, его защитником. Потерять Полкана означало остаться совсем одному в этой бескрайней тайге.
— Ты скажи мне, старый, что болит? — спрашивал Кузьма, ощупывая живот пса. Полкан стоял смирно, не скулил, только смотрел своими глубокими, человеческими глазами и тихонько лизал руку хозяина шершавым языком. Живот был мягкий, нос влажный и холодный. Вроде бы здоров.
Тогда пришла третья мысль. Вор.
«Неужто росомаха повадилась? — думал Кузьма, раскуривая трубку на крыльце. — Эта пакость может. Наглая, сильная. Отгоняет собаку и жрет?»
Но эта версия рассыпалась в прах при одном взгляде на Полкана. Росомаха, конечно, зверь лютый, но Полкан давил волков хребтом. Чтобы он, гроза района, отдал свою пайку какому-то лесному бродяге? Да он бы разорвал наглеца на части, и клочков бы не осталось. И лаял бы так, что шишки с кедров посыпались.
А Полкан молчал.
Тишина на пасеке стояла абсолютная, лишь изредка нарушаемая криком сойки или скрипом старой сосны. Ни рычания, ни лая, ни визга драки.
— Чудеса, — бормотал Кузьма. — Чудеса в решете. Ест за троих, худой как скелет, и молчит как партизан.
В тот вечер Кузьма решил: хватит гадать. Лес загадок не любит, лес любит ясность. Надо выслеживать.
Подготовка к операции была серьезной. Кузьма сварил кашу — на этот раз особенно густую, на перловой крупе, с добрым куском говяжьего жира, который берег для себя. Запах от варева шел такой, что даже сытый кот Васька, обычно равнодушный ко всему, кроме мышей и сметаны, вышел из подпола и требовательно мяукнул.
— Не тебе, — строго сказал Кузьма. — Это для следственного эксперимента.
Солнце клонилось к закату. Тени от деревьев удлинились, пересекая двор темными полосами. Лес затихал, готовясь к ночной жизни.
Кузьма вынес огромную алюминиевую миску на обычное место, под старый навес возле будки Полкана. Пес, как обычно, засуетился, застучал хвостом, но в глаза хозяину старался не смотреть.
— Кушай, Полкан, кушай, — нарочито громко сказал Кузьма. — А я пойду, прилягу. Умаялся за день.
Он громко топал сапогами, поднимаясь на крыльцо, хлопнул дверью, чтобы создать видимость ухода. Но в дом не пошел.
Сквозь сени, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, он пробрался к заднему выходу, выскользнул во двор и, пригибаясь за кустами смородины, перебежал к бане.
Баня стояла чуть поодаль, ближе к лесу. У нее был высокий чердак, где Кузьма сушил веники и хранил старые ульи. Оттуда, через небольшое слуховое окно, двор просматривался как на ладони.
Кряхтя и проклиная радикулит, старик вскарабкался по приставной лестнице. В нос ударил запах сухой березовой листвы и пыли. Кузьма устроился поудобнее на охапке старых телогреек, достал свой походный бинокль и замер.
В руках у него было старое ружье-тулка. Заряжено оно было солью — на всякий случай. Убивать лесного воришку Кузьма не хотел, но проучить наглеца, который объедает его собаку, следовало.
Потянулись минуты ожидания. Комары тонко звенели над ухом, но Кузьма терпел, не шевелясь. Он превратился в слух и зрение.
Внизу, во дворе, происходило странное.
Полкан к еде не притронулся.
Огромный пес лег возле полной миски, положил морду на лапы и замер, устремив взгляд в сторону густого малинника, который подступал к самой ограде заимки. От миски шел пар, вкусный запах разносился по вечерней прохладе, дразня ноздри, но голодный пес даже не сглотнул слюну. Он ждал.
— Чего ждет? — прошептал Кузьма одними губами. — Кого?
Сумерки сгущались. Лес превратился в темную стену. На небе зажглась первая звезда.
Вдруг уши Полкана дрогнули и приподнялись. Пес тихонько, едва слышно, скулил. Не от боли, а как-то призывно, мягко.
Из малинника послышался шорох. Треск сухой ветки. Шуршание листьев. Кто-то пробирался сквозь кусты, но делал это неуклюже, не таясь, как опытный хищник, а шумно и бестолково.
Кузьма покрепче перехватил приклад. Палец лег на спусковой крючок. «Ну, давай, выходи, ворюга...» — подумал он.
Кусты раздвинулись, и на поляну, освещенную тусклым светом луны, выкатилось *нечто*.
Сначала Кузьма подумал, что это большая собака. Потом — что это кабан. Но когда существо выпрямилось и смешно чихнуло, отряхиваясь от листвы, старик едва не выронил бинокль.
Это был медвежонок.
Совсем кроха, пестун-сеголеток. Месяца три, не больше. Тощий, жалкий, лохматый комок шерсти. Голова казалась слишком большой для тщедушного тельца, уши торчали в разные стороны, как лопухи. Он стоял на нетвердых лапах и водил носом, жадно втягивая запах каши.
— Матерь Божья... — выдохнул Кузьма. — Сирота.
Все встало на свои места. Медведица, должно быть, погибла. Может, браконьеры, может, несчастный случай — в тайге всякое бывает. А малыш остался. Один. Обреченный на голодную смерть, не умеющий ни охотиться, ни искать коренья.
Но самое удивительное случилось в следующую секунду.
Кузьма ожидал, что сейчас сработает вековой инстинкт. Собака и медведь — враги навек. Это записано в их генах, в их крови. Полкан, убийца волков, должен был броситься, прогнать, разорвать.
Вместо этого Грозный Полкан медленно поднялся. Его хвост, этот грозный индикатор настроения, не стоял дыбом, а... вилял. Приветливо, широко, по-дружески.
Медвежонок, увидев огромного пса, не испугался. Он издал жалобный, плаксивый звук: «Уа-уа!», похожий на плач ребенка, и заковылял прямо к собаке.
Кузьма смотрел во все глаза, боясь моргнуть.
Медвежонок подошел к Полкану и, привстав на задние лапы, ткнулся мордочкой в мохнатую собачью шею. Полкан наклонил огромную голову и принялся вылизывать медвежонка. Он лизал его за ушами, лизал грязный нос, лизал свалявшуюся шерстку на спине.
Это была сцена встречи двух родных существ.
Затем Полкан сделал то, от чего у старого пасечника защипало в глазах. Пес носом подтолкнул миску с кашей к медвежонку.
«Ешь, мол. Тебе нужнее».
Малыш не заставил себя упрашивать. Он набросился на еду. Чавканье, сопение и урчание огласили двор. Медвежонок ел жадно, захлебываясь, влезая в миску передними лапами, пачкая морду в каше по самые уши.
А Полкан сидел рядом. Огромный, голодный, исхудавший пес сидел и охранял трапезу своего маленького друга. Он смотрел по сторонам, насторожив уши — не идет ли кто, не грозит ли опасность малышу. Время от времени он наклонялся и нежно вылизывал кашу, прилипшую к шубке медвежонка, но из миски не взял ни крошки.
Кузьма опустил ружье. Ствол уткнулся в пахнущие пылью доски пола.
Старик вспомнил, как шесть лет назад у Полкана была подруга, лайка Найда. Она погибла от укуса змеи, оставив щенков. Полкан тогда сам выхаживал их, грел своим телом, носил им еду, пока Кузьма выкармливал их молоком из пипетки. Отцовский инстинкт в этом суровом псе был сильнее охотничьего.
И теперь, встретив в лесу одинокого, умирающего ребенка — пусть и звериного, пусть и вражьего племени — благородное сердце старого воина не выдержало. Он усыновил его. Отдавал свой паек, жертвовал собой, чтобы этот неуклюжий комок жизни не погас.
Медвежонок вылизал миску до блеска. Он наелся, живот его округлился, как барабан. Он довольно икнул и, обессиленный сытостью, тут же, возле пустой миски, свернулся калачиком, прижавшись к теплому боку Полкана.
Пес положил голову поверх медвежонка, прикрывая его от ночной прохлады, и закрыл глаза.
Кузьма тихо, стараясь не дышать, отполз от окна. Он спустился с чердака так осторожно, словно нес хрустальную вазу.
Зайдя в дом, он не стал зажигать свет. Он сел на лавку у печи и долго сидел в темноте, слушая, как стучит ходиками старый будильник. По его морщинистой щеке скатилась одна скупая слеза и затерялась в бороде.
— Ну и дела, — прошептал он в тишину. — Ну и люди вы, звери. Почище нас, людей, будете.
Утро на заимке началось необычно.
Обычно Кузьма вставал с рассветом, пил чай и шел к ульям. Но сегодня первым делом он растопил летнюю печь во дворе. Он достал самую большую кастрюлю, какую только нашел — в ней раньше кипятили белье.
В кастрюлю полетело все, что было в запасах: остатки крупы, картошка, морковь, пара банок тушенки, сухари. Кузьма варил «царскую» кашу. Он варил столько, чтобы хватило роте солдат.
— Ничего, — приговаривал он, помешивая варево большой деревянной веселкой. — Зима далеко, запасов хватит. А голод — не тетка.
Когда каша сварилась и немного остыла, Кузьма вышел на крыльцо. Утро было туманным, сырым. Роса серебрилась на траве.
Полкан лежал у будки один. Медвежонка не было видно — видимо, ушел с рассветом обратно в чащу, боясь человека. Пес встретил хозяина виноватым взглядом. Он слегка поджимал хвост, словно ожидал нагоняя за ночное самоуправство. Он ведь понимал, что нарушил закон: привел дикого зверя в дом.
Кузьма спустился с крыльца, неся два ведра. Одно поставил перед Полканом.
— Ешь, старый дурень, — ласково сказал он. — Ешь, заслужил. Золотой ты мужик, Полкан. Человечище.
Пес недоверчиво понюхал еду, потом посмотрел на Кузьму. Увидев в глазах хозяина не гнев, а любовь и понимание, он с благодарным выдохом принялся за еду. На этот раз он ел спокойно, зная, что не надо никуда спешить, не надо прятать кусок для голодного друга.
Кузьма взял второе ведро — таз, по сути — и пошел к краю поляны, туда, где начинался малинник. Он поставил таз на траву. Затем взял ложку и громко, звонко постучал по железному боку посудины. Дзынь! Дзынь! Дзынь!
— Эй! — крикнул он в сторону леса. Голос его, привыкший к тишине, прогремел как иерихонская труба. — Эй, мелюзга косолапая! Хватит прятаться!
Лес молчал. Только эхо вторило: «...прятаться... прятаться...»
— Выходи завтракать! — продолжал Кузьма. — Я знаю, что ты там. У меня тут добавка. Пенсионера объедать не годится, но гостям мы всегда рады. Выходи, не обижу!
Кузьма отошел шагов на двадцать и сел на бревно, закурив трубку.
Минуту ничего не происходило. Потом кусты дрогнули. Показался черный влажный нос. Потом два настороженных глаза-бусинки. Медвежонок смотрел то на вкусную, пахнущую мясом гору еды, то на страшного человека с дымящей трубкой.
Полкан оторвался от своей миски и коротко, ободряюще гавкнул: «Гав!». Мол, свои, выходи, не дрейфь.
И малыш решился. Он неуклюже выбрался из кустов и бочком-бочком посеменил к тазу. Уткнулся носом, фыркнул от удовольствия и начал есть.
Кузьма улыбался. Дым от его трубки поднимался вертикально вверх, к чистому голубому небу.
Так началась эта странная, удивительная дружба.
Новость по лесу разносится быстро, но на заимке Кузьмы гостей не было, поэтому свидетелями этой идиллии были только сойки, белки да пчелы.
Медвежонка назвали Потапычем. Имя пришло само собой, уважительное, основательное.
Поначалу Потапыч приходил только поесть. Поест — и деру в кусты. Но с каждым днем, видя, что Полкан спокойно спит у ног человека, что человек не поднимает на него «гремящую палку» (ружье), а только ласково ворчит, страх уходил.
Через неделю Потапыч уже не убегал после завтрака. Он оставался на поляне. Играл с Полканом. Это было уморительное зрелище. Огромный пес ложился на спину, подставляя живот, а маленький медведь нападал на него, кусал за лапы, рычал тоненьким голоском, пытаясь изобразить страшного зверя. Полкан аккуратно прихватывал его пастью за шкирку, валял по траве, но никогда, ни разу не причинил боли.
Кузьма наблюдал за ними с крыльца, посмеиваясь.
— Гляди-ка, Полкан, он тебя сейчас поборет! Сдавайся, пока цел!
Однажды днем, когда жара была особенно невыносимой, Кузьма пошел на речку, протекавшую в полукилометре от пасеки. Полкан, как всегда, увязался следом. А за Полканом, смешно переваливаясь и стараясь не отставать, семенил Потапыч.
На берегу Кузьма разделся и вошел в прохладную воду. Полкан с разбегу плюхнулся рядом, поднимая фонтаны брызг. Медвежонок стоял на берегу, нерешительно трогая воду лапой.
— Иди, иди сюда! — позвал Кузьма. — Не бойся, не сахарный, не растаешь!
Потапыч посмотрел на Полкана, который блаженно плавал, высунув только нос, и решился. Он плюхнулся в воду и, к удивлению Кузьмы, поплыл так уверенно, словно родился выдрой, а не медведем.
С тех пор они ходили на речку втроем.
Потапыч рос не по дням, а по часам. Каша Кузьмы, богатая лесными витаминами (Кузьма стал добавлять туда ягоды и коренья), и материнская (или отцовская?) забота Полкана творили чудеса. Шерсть медвежонка заблестела, стала густой и темной. Тельце налилось силой. Он уже не был тем жалким заморышем. Это был крепкий, веселый медвежий подросток.
Он стал помогать по хозяйству. Конечно, по-своему.
Однажды Кузьма колол дрова. Потапыч сидел рядом и внимательно смотрел. Когда полено отлетало в сторону, медвежонок бежал, хватал его и тащил к поленнице. Складывать он не умел, просто бросал в кучу, но делал это с таким усердием и гордостью, что Кузьма каждый раз хвалил его:
— Молодец, Потапыч! Настоящий мужик растет! Помощник!
Правда, от пасеки его приходилось гонять. Сладкий запах меда сводил медвежонка с ума. Пару раз он получал жалом в нос, смешно фыркал, тер морду лапами и убегал в кусты, обиженно ревя. Полкан потом долго вылизывал ему распухший нос, утешая бестолкового сладкоежку. Кузьма же, чтобы не искушать судьбу, стал выдавать «приемышу» отдельную плошку с медовыми сотами подальше от ульев.
Жизнь на заимке наполнилась новым смыслом. Одиночество ушло. Кузьма перестал разговаривать сам с собой — теперь у него было два благодарных слушателя. Вечерами он сидел на крыльце, рассказывал истории, а у его ног лежали, прижавшись друг к другу, собака и медведь. Две теплые, живые души.
Кузьма чувствовал, как его собственное сердце оттаивает. Годы, потери, старческая немощь — все это отступало перед простой радостью заботы. Он чувствовал себя нужным. Он был старейшиной этой маленькой, странной стаи.
Август перевалил за середину. Ночи стали холодными, звездными. Утром трава седела от инея. Березы в лесу вспыхнули первыми желтыми прядями.
Тайга готовилась к зиме.
Кузьма понимал: эта сказка не может длиться вечно. Природа берет свое.
Потапыч изменился. Он стал огромным, почти с Полкана ростом. В его играх появилось больше силы, хотя он по-прежнему был аккуратен с собакой. Но главное — он стал сонным.
Все чаще после еды он не играл, а уходил в кучу опавших листьев, сгребал их под себя и подолгу лежал, глядя в никуда затуманившимся взглядом. Инстинкт, мощный зов предков, говорил ему: пора. Пора искать убежище. Пора спать.
Полкан тоже это чувствовал. Он стал грустнее. Он все больше времени проводил рядом с медведем, вылизывал его, словно стараясь запомнить запах, напитаться его присутствием.
В один из дней, когда первый снег робко припорошил землю, Потапыч не пришел к завтраку.
Кузьма вышел на крыльцо с ведрами, постучал ложкой. Тишина.
Полкан сидел у кромки леса и тихо выл.
— Ушел? — спросил Кузьма, подойдя к собаке. Голос его дрогнул.
Полкан посмотрел на хозяина и ткнулся носом в его колено.
Кузьма погладил пса.
— Не плачь, старый. Так надо. Он зверь, ему спать нужно. Нельзя ему с нами зимой. Замерзнет шатун, пропадет. Пусть спит.
Они пошли по следам. Следы медвежонка, широкие, уверенные, вели вглубь леса, к старому бурелому у подножия каменной гряды. Туда, где среди вывороченных корней есть сухие, теплые пещеры.
Далеко они не пошли. Нельзя тревожить зверя у берлоги.
Кузьма остановился, снял шапку и поклонился лесу.
— Спи спокойно, Потапыч, — сказал он тихо. — Пусть тебе снятся сладкие сны. Малины тебе во сне, да меду побольше.
Полкан сел рядом, поднял морду и издал долгий, прощальный звук — не то лай, не то стон.
Они вернулись на пустую заимку.
Зима в тот год была лютая. Снега намело под самые окна. Морозы трещали такие, что деревья стреляли в лесу, как пушки.
Кузьма и Полкан коротали долгие вечера у печки. Полкан постарел еще больше, седина посеребрила его морду. Он часто спал, и во сне его лапы дергались — он бежал, он играл. Может быть, он видел во сне лето и своего маленького косолапого брата.
Кузьма читал старые книги, плел корзины и думал. Думал о том, как удивительно устроена жизнь. Как доброта, простая, бескорыстная доброта, способна объединить непримиримых врагов. Как старый пес научил человека человечности.
Он не горевал. Он знал: это не конец.
В апреле, когда зазвенела капель и воздух наполнился запахом талой воды, Кузьма стал чаще выходить на крыльцо и вглядываться в кромку леса.
Полкан тоже оживился. Он часами сидел на проталине, нюхая ветер.
И вот однажды, теплым майским утром, когда на проталинах зацвели первые подснежники, лес ожил.
Кузьма возился в омшанике, выставляя ульи, когда услышал заливистый, радостный, молодой лай Полкана. Такой лай он не слышал уже много лет.
Старик бросил рамки и выбежал во двор.
На опушке леса, освещенный ярким весенним солнцем, стоял медведь. Красивый, мощный молодой зверь с лоснящейся шкурой. Он стоял на задних лапах и нюхал воздух.
А к нему, забыв про радикулит и старость, несся Полкан.
Кузьма замер, прижав руку к сердцу. «А вдруг забыл? Вдруг дикий стал?»
Но медведь опустился на четыре лапы и сделал шаг навстречу. Полкан с разбегу врезался в него, и они покатились по прошлогодней траве одним счастливым, рычащим, гавкающим клубком.
Кузьма Петрович вытер слезы рукавом ватника. Он улыбался так широко, что лицо его болело.
— Вернулся, — прошептал он. — Вернулся, бродяга!
Он пошел в дом, достал самое большое ведро и, напевая под нос веселую песенку, принялся накладывать туда остатки прошлогоднего меда и хлеб.
Жизнь продолжалась. Семья воссоединилась. И Кузьма точно знал: пока в этом лесу, в этом мире есть такая любовь и преданность, все будет хорошо. Доброта — она ведь как мед: не портится, не исчезает, а только становится гуще и ценнее со временем.
На заимке снова было трое: Старик, Пес и Медведь. И счастливее их не было никого во всей необъятной тайге.