В таких историях всегда есть минута, которая потом становится вечностью.
У Джоди Хьюсентруит это была минута между словами «сейчас выезжаю» и тишиной в телефонной трубке.
— Ты уже в машине? — спросила продюсер Эми в 3:50 утра.
— Да, сейчас, — сказала Джоди. — Только схвачу ключи и выбегаю.
Ключи, кстати, потом нашли.
Погнутые.
Как будто их сжимали в кулаке слишком долго.
В шесть утра в студии уже горели лампы, оператор жевал пончик, редактор листал сценарий.
— Где Джоди?
— Может, застряла на светофоре.
— Она никогда не опаздывает.
На телевидении к опозданиям относятся как к личному оскорблению, но тут было что-то другое — тревожное, липкое, как туман.
Через сорок минут у её дома стояли полицейские и несколько коллег.
Красная Mazda Miata выглядела так, будто её специально выставили на витрину.
Маленькая, аккуратная, почти игрушечная.
А рядом — её жизнь, разложенная на асфальте.
Туфли.
Фен.
Лак.
Серьги.
Ключ.
— Она никогда бы не вышла из дома босиком, — сказала Эми.
— Значит, она не планировала выходить так, — ответил офицер.
И всё это лежало слишком аккуратно, чтобы быть результатом паники, и слишком хаотично, чтобы быть обычной небрежностью.
— Такое ощущение, что здесь была сцена, — сказал криминалист.
— И кто-то её очень старался сыграть, — добавил второй.
Самое странное — ни следов борьбы, ни крови, ни вмятин на машине.
Как будто исчезновение произошло где-то между кадрами.
Нашли отпечаток ладони на кузове.
— Не её, — сказали эксперты.
— Совпадений нет.
И вот тут город впервые понял, что это не просто пропажа.
Соседи начали вспоминать.
— Я слышала крик, — сказала женщина с третьего этажа.
— Вы выглядывали?
— Нет. Я подумала, что кто-то ссорится. Тут часто ссорятся.
В Америке вообще принято не вмешиваться, если кто-то кричит.
Потому что сегодня кричат, а завтра могут подать в суд за вторжение в частную жизнь.
Другой сосед сказал про фургон.
— Белый. С фарами. Стоял странно, будто ждал.
— Вы уверены, что это было в ту ночь?
— А в какую ещё?
Но номера он не запомнил.
— Тогда я просто хотел доспать до будильника, — сказал он. — А теперь вот думаю, что надо было смотреть.
Вот так и устроена память: она всегда становится внимательной слишком поздно.
Начались поиски.
Собаки бегали по парковке, как будто искали запах исчезнувшего утра.
Водолазы ныряли в реку, будто надеялись, что вода выдаст тайну добровольно.
ФБР задавало вопросы, на которые никто не знал ответов.
— Если она здесь, мы её найдём, — говорил кто-то.
— А если не здесь?
— Тогда мы ищем не там.
Родные жили в постоянном состоянии «вдруг сейчас».
Телефон звонил — и все вздрагивали.
Дверь хлопала — и все замирали.
— Она бы позвонила, — повторяла мать.
— Если бы могла, — тихо добавлял отец.
Они перечисляли всё, что она не успела сделать:
не съездила в отпуск,
не купила подарок племяннице,
не сдала платье из химчистки.
— Люди не исчезают, когда у них столько планов, — говорила сестра.
Полиция искала подозреваемых.
Первым стал Тони Джексон.
— Серийный насильник, — сказали журналистам.
— Жил неподалёку.
— Признался.
— Где тело? — спросили его.
— Возле фермы.
Ферму обыскали.
Поля перекопали.
Ничего.
— Почему вы признались?
— Потому что меня спрашивали.
— Вы понимаете, что это серьёзно?
— А вы понимаете, что в тюрьме иногда говорят всё, лишь бы разговор закончился?
Его исключили.
Вторым был Джон Вэнсис.
Последний, кто видел Джоди.
— Он часто появлялся возле неё, — говорили подруги.
— Это не преступление, — отвечали следователи.
— У вас были отношения?
— Мы иногда разговаривали.
— Вы были влюблены?
— Возможно. Это тоже не преступление.
Его машины обыскали.
Его алиби проверили.
— Недостаточно, — сказали в итоге. — Ничего нет.
Он уехал из штата.
— Почему?
— Потому что здесь на меня смотрят как на убийцу, — сказал он знакомым.
Третьим был Томас Корскадден.
Белый фургон.
Сексуальные преступления.
Навязчивые разговоры о телеведущих.
— Он говорил, что сделал это, — утверждали сокамерники.
— Где тело?
— Не скажу.
Без тела даже признание выглядит как рассказ у костра.
Он умер.
А вопросы остались.
— Думаете, он виновен? — спросили его дочь.
— Думаю, он был способен на многое, — сказала она. — Но это не доказательство.
И вот здесь дело окончательно застряло.
Потому что каждый подозреваемый был достаточно подозрительным, чтобы на него указывать,
и недостаточно доказанным, чтобы его обвинить.
В 2001 году Джоди признали юридически мёртвой.
— Это необходимо для документов, — сказали семье.
— А для нас что необходимо? — спросили они.
— Для вас… время.
Но время не работает в таких делах.
Оно просто покрывает всё пылью.
Семья не остановилась.
Они создали сайт FindJodi.
Запустили подкаст.
Разослали тысячи писем.
— Мы не можем просто ждать, — говорила сестра.
— А что ещё можно делать? — спрашивали их.
— Искать. Пока есть хоть один шанс.
Следователи время от времени возвращаются к делу.
— Новые технологии, — говорят они.
— А старые ошибки?
— Старые ошибки не имеют ДНК.
Но странностей слишком много, чтобы всё списать на «не повезло».
Почему не сохранили больше улик?
Почему фургон так и не нашли?
Почему крик остался просто криком?
Иногда кажется, что если бы тогда, в первые часы, кто-то задержался на парковке на пять минут дольше,
если бы кто-то записал номер,
если бы кто-то вышел на балкон…
Но история не терпит сослагательного наклонения.
Она любит только прошедшее время.
И вот уже почти тридцать лет это утро всё ещё не закончилось.
Город живёт.
Люди меняют машины.
Парковку перекрашивают.
А где-то в отчётах и подкастах навсегда застряли красные туфли на асфальте.
И каждый раз, когда семья говорит:
— Мы верим, что она жива,
становится понятно, что для них это не надежда.
Это способ не дать делу умереть окончательно.
Потому что когда исчезает человек, хуже всего, если исчезает и память о нём.
А Джоди пока держится.
Не в эфире.
В вопросах.
И, возможно, именно это и есть самая странная форма жизни после исчезновения.
Самое скандальное в этой истории не то, что девушка исчезла, а то, что исчезновение оказалось удивительно удобным для системы. Без тела, без ДНК, без точных улик дело постепенно превратилось в архивную папку, которую иногда достают для отчёта. Ошибки первых дней, потерянные свидетели и несобранные мелочи так и остались в прошлом, а ведь именно из мелочей в таких делах и складывается правда.
Ещё более тревожно то, что почти все зацепки будто специально вели в никуда: признания без подтверждений, фургоны без номеров, свидетели без точного времени. Каждое совпадение выглядело многообещающим, но заканчивалось пустотой. И когда таких пустот становится слишком много, начинаешь думать не о злодее, а о том, как удобно иногда расследованию не находить ответов.
И, пожалуй, самый болезненный момент — это семья, которая до сих пор живёт между «могла бы быть жива» и «юридически мертва». Пока для государства история закончилась в 2001 году, для близких она продолжается каждое утро. И в этом есть жестокая ирония: телевизионная ведущая, которая всю жизнь выходила в эфир вовремя, сама так и не получила финального объявления о том, что её история действительно завершена.