Большую часть времени пока шла война "Русский Балет" проводил на гастролях, путешествуя на поезде из одного города в другой в длинной череде одно и двухдневных остановок. Танцуя одну и ту же программу вечер за вечером, ты становишься довольно небрежным и однобоким, и вдруг хореограф требует от тебя чего-то, чего ты не делал, и ты обнаруживаешь, что не можешь это исполнить. В те дни, когда мы были в разъездах, у нас не было времени на утренний класс, а в те редкие дни, когда у нас все-таки находилось время на класс, это была только разминка, а не настоящий урок.
В Нью-Йорке я училась в Карнеги-холле у Эдварда Кейтона и в Школе Американского Балета, школе Баланчина. Обучение в ШАБ, на мой взгляд, было очень хорошим. Там были Дубровская, Владимиров и Анатоль Обухов; особенно замечательным педагогом был Владимиров. Я знала, что Джордж изо всех сил старался создать труппу, но у него не было ни балерины, ни вообще кого-либо с выдающейся индивидуальностью. Девочки, которых я видела на занятиях в его школе, не знали, что значит преподносить себя другим и как себя вести. У них не было традиций, не было поколения танцоров, на которое они могли бы опираться и которому они могли бы подражать. Они учились, наблюдая за балеринами, которые приходили к нам на класс и видели, как мы себя ведем.
В Чикаго я всегда брала уроки у Лорана Новикова (Лаврентий Лаврентьевич Новиков), очень хорошего педагога, который ранее был первым танцором Большого театра в Москве, а позже стал партнером Анны Павловой. Но в остальном, как и все другие, я следила за своей техникой, которая в результате стольких гастролей пришла в упадок. Мне нужно было развиваться, а в Америке не было никого, кто мог бы мне помочь. Поэтому сразу после войны я на месяц вернулась в Париж, чтобы снова учиться у мадам Егоровой. Я брала двухчасовые уроки каждый день. .Я не могла позволить себе частные занятия, но это и не имело значения - они меня не устраивали. Я предпочитала работать в классе, чтобы понять, чего я стою, чтобы изучить разные подходы к одному и тому же движению, выяснить, что могу делать я, а что не могут другие, и наоборот. Балерины, как правило, предпочитают работать в одиночку, чтобы никто не узнал, чего они не умеют, но я никогда не была застенчивой в этом смысле.
Я решила сделать Америку своим домом. Дэвид Лишин (настоящая фамилия — Лихтенштейн) купил большой загородный дом, охотничий домик недалеко от Лейквуда, штат Нью-Джерси, и убедил меня сделать то же самое. "Купи дом рядом со мной, - сказал он, - чтобы, когда мы состаримся, мы могли навещать друг друга и ужинать вместе". Но не успела я купить дом, как Лишин переехал в Голливуд. Я осталась в своем доме и следующие двадцать пять лет проводила там свое свободное время. Через два дома от меня поселились Дубровская и Владимиров, затем в этот же район переехали мадам Пурмель и Игорь Юшкевич - в этом районе поселились пять или шесть танцоров, и все мы были довольно дружны.
В 1946 году я получила американское гражданство. "Русский Балет", уехав из Европы во время войны, сильно изменился. Большинство новых девушек, которых мы взяли в труппу, были американками, и даже русские американизировались. Ни у кого не было желания возвращаться в Европу. У нас был успех, были друзья – всё было здесь.
После десяти лет навязчивого приставания мисс Твисден я, наконец, смирилась с ней, а она изменилась по отношению ко мне - перестала проявлять свое безудержное обожание. Она обычно проводила выходные со мной в моем доме в Нью-Джерси, и оказалась довольно эрудированной. Она писала обо мне книгу. Мисс Твисден происходила из одного из старейших дворянских родов Англии. Ее брат, сэр Уильям Твисден, который жил в Лондоне и Борнмуте, был очень недоволен поведением Элизабет и тем, что она решила отправиться в путешествие с балетной труппой. Много лет они не общались. Но после войны он приехал навестить ее в Нью-Йорке, и мир был восстановлен.
Что касается моей родной сестры Елены, то с тех пор, как я поступила в Русский Балет, она писала мне, через Сола Юрока. Она присылала мне новости о своей семье. Когда ей было под тридцать, она вышла замуж за офицера Красной гвардии, и у меня родилось двое племянников. А потом, ближе к концу войны, письма прекратились. Я думаю, что она и вся ее семья, должно быть, погибли во время блокады Ленинграда. Я больше ничего о ней не слышала, и у меня не было возможности найти ее.
Кошка вернулся с войны, и мы снова возобновили наши отношения и стали проводить как можно больше времени у меня дома. У него были, как говорят в России , "золотые руки", он соорудил полки и новый вход на кухню, постелил ковер и покрасил стены, залил бетоном террасу. Однажды мы так долго спорили с мисс Твисден о том, как сшить шторы для столовой, что в конце концов он потерял терпение, выхватил материал у меня из рук и сам прекрасно скроил шторы.
До войны Кошка не употреблял крепкие спиртные напитки, но когда он вернулся, то начал пить, и это стало ужасной проблемой. Когда он был трезв, он был обаятелен, как и прежде, но когда он напивался, он становился угрюмым и злобным, и я ничего не могла с ним поделать. Долгое время я не воспринимала его пьянство всерьез, потому что полагала, что это из-за войны, и теперь, когда война закончилась, он перестанет пить. Но постепенно я поняла, что истинной причиной его пьянства была его зависть к моему успеху.
Например, мы купили машину, но в гараже в Нью-Йорке, хотя я зарегистрировала наши имена как "мистер и миссис Кокич", кто-то из обслуживающего персонала узнал, что я знаменитая танцовщица Данилова. Поэтому всякий раз, когда мы приезжали забрать машину, они всегда выкрикивали: - Машина Даниловой! Были пресс-конференции, на которых никто не обращал на Кошку никакого внимания, несмотря на то, что я говорила: "Вот мой муж".
После семи лет совместной жизни, после долгих разговоров и слез, мы расстались, я думаю, как раз вовремя. Даже если бы я осталась с ним, сомневаюсь, что он когда-нибудь бросил бы пить. Неожиданно Кошка присоединился к " Анонимным Алкоголикам", взял себя в руки, женился на симпатичной, очаровательной бродвейской актрисе по имени Айва Уизерс, которая стала одной из моих самых близких подруг, завел двоих детей и жил долго и счастливо.
Я смирилась с нашим разводом. Когда я влюблялась в мужчину, я всегда рисовала его в своих фантазиях. Я никогда не была реалисткой, я ожидала, что он окажется лучше, сильнее, мудрее, чем он мог бы быть. И вот я снова была разочарована.
Тем не менее, я очень благодарна Казимиру за все, чему я у него научилась. Он настоял, чтобы я отложила немного денег - иначе, сказал он, ты потратишь все на меха. И поэтому я смогла купить себе дом. Так что, несмотря на то, что наш брак не был счастливым, сейчас я могу вспоминать только его доброту.
Когда Мясин и Денхэм основали Русский Балет Монте-Карло, то строгим условием было то, что Мясин будет художественным руководителем, а Денхэм - бизнес-менеджером. Но со временем, Денхэм начал вносить предложения, связанные с танцами - и Мясин не смог этого вынести. Вначале в репертуаре доминировали его балеты, но к тому времени, когда он ушел в 1942 году, репертуар стал гораздо разнообразнее.
Были балеты Дэвида Лишина и Марка Платоффа (Марк Платт), которые не перевернули страницы истории, но, тем не менее, были очаровательны. И мы сохранили несколько балетов Фокина. Какое-то время я танцевала "Шехеразаду". У меня была травма спины, и когда я ещё восстанавливалась, мистер Денхэм спросил, не соглашусь ли я сыграть роль Шехеразады, поскольку мое имя было указано в контракте между труппой и театрами - я должна была сыграть несколько ролей. Действие балета разворачивалось в гареме, поэтому на пуантах никто не танцевал. На самом деле, роль Шехеразады - это роль танцовщицы первой величины. Что касается меня, то, став балериной, я чувствовала, что мне практически нечего танцевать. Но, похоже, у меня эта роль хорошо получалась, и я исполняла ее до тех пор, пока не почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы снова танцевать. Тогда я пошла к мистеру Денхэму и сказала: "Пожалуйста, заберите эту роль обратно".
Однажды мистер Денхэм попросил у меня совета. Труппа была приглашена танцевать в постановке "Песнь Норвегии" в Civic Light Opera в Лос-Анджелесе и он пытался решить, кого нанять для постановки хореографии, Баланчина или Дэвида Лишина. "Как вы можете их сравнивать?"-сказала я. "Конечно, это должен быть Баланчин". Итак, Джорджа взяли на работу.
Это было очень счастливое время для труппы, репетировавшей летом в Калифорнии. Шоу было посвящено Эдварду Григу, норвежскому композитору, и в нем было много танцев. Я исполняла концертный номер - мое соло было его фантазией в момент постановки. Я танцевала "Бал", "Пер Гюнт" и вариациии. Я была итальянской балериной, у меня была своя маленькая сценка и несколько реплик. А потом, в конце, я была аллегорической фигурой, девушкой, олицетворяющей Норвегию. Шоу имело огромный успех, и нам было очень весело танцевать в нем. Представления были продлены.