Представьте ледяную пустыню. Сотни километров безмолвного, трещащего на морозе льда. И на этом белом полотне — тысячи крошечных, почти невидимых существ в белоснежных шубках. Они молчат. Их дыхание — лишь легкий парок на сорокаградусном морозе. Это не начало полярной сказки. Это жестокая арифметика выживания, разворачивающаяся каждую весну в сердце Белого моря. И ключевой персонаж этой драмы — гренландский тюлень, или лысун.
Но его история — не только история природы. Это зеркало нашей собственной истории, в котором отразились и жестокость, и милосердие, и спасение.
Почему именно Белое море?
Почему могучий зверь, способный мигрировать на тысячи километров по ледяным просторам Баренцева и Карского морей, каждый год неизменно возвращается в маленькое, почти закрытое Белое море? Это ключевой вопрос.
Ответ — в идеальном, но хрупком балансе. Прочные однолетние льды в Горле и Бассейне Белого моря — это гигантский безопасный «родильный дом». Здесь, в конце февраля, в кромешной тьме полярной ночи, самки рожают по одному детенышу. Всего на 10-12 дней этот лед становится колыбелью для 120-160 тысяч новорожденных — будущего всей многомиллионной популяции.
Как желтый «зеленец» становится белым «бельком»
Только что родившийся детеныш — это «зеленец». Его мех пропитан околоплодными водами и имеет желто-зеленый оттенок. Но природа совершает чудо трансформации. Уже через несколько дней мех становится белоснежным.
Это не просто окрас. Это гениальный инженерный проект эволюции. Волоски белька — прозрачные и полые. Они работают как оптоволокно, проводя скудные солнечные лучи арктического солнца прямо на черную кожу малыша, согревая ее. Белый цвет делает его невидимым для хищников (в основном, полярных медведей) на фоне льда. Но эта невидимость — палка о двух концах.
Путь из белька в серку
Мать кормит детеныша всего 12-17 дней молоком, похожим на сливки — жирностью до 50%. Белек набирает по 2 кг в день, обрастая жизненно важным жиром. А потом происходит непостижимое: самка навсегда бросает своего детеныша.
Начинается «великий пост». Белек лежит на льдине один. Его детский мех начинает вылезать клочьями (стадия «хохлуши» или «рваный жакет»), но новый, короткий и жесткий, еще не готов защищать от ледяной воды. Он не может ни есть, ни плавать. Он просто дрейфует вместе со льдом на север, к выходу из Белого моря, питаясь лишь запасами своего жира. Этот вынужденный голод длится до трех недель — ровно столько, сколько нужно, чтобы завершить линьку и превратиться в «серку» — молодого тюленя в серебристо-серой шкурке с черными узорами.
Именно в этот момент лед становится ловушкой. Если ветра прибьют льдины не к выходу в Баренцево море, а к берегам Онежского или Двинского залива — детеныши обречены. Они выйдут на сушу, где погибнут от голода.
Поморы, блокада и запрет
История отношений человека и лысуна на Белом море — это свиток из трех актов.
С IX века поморы шли за тюленем — ради мяса, жира и прочных шкур. В XIX веке к ним присоединились норвежцы на мощных ледоколах. Добыча исчислялась десятками тысяч голов. Это была суровая, но основа существования для приморских поселков.
Во время Великой Отечественной войны эта история обрела трагический и героический смысл. Блокадный Ленинград и голодающий Архангельск были спасены, в том числе, и тюленьим промыслом. Более тысячи тонн пищевого и медицинского жира из сала тюленя было отправлено из Архангельска в Ленинград. Мясо шло в столовые. Это был промысел не ради меха, а ради жизни. В 2010 году в Архангельске на набережной поставили памятник «Тюленю-спасителю» — необычная, но абсолютно заслуженная благодарность.
После войны промысел, уже чисто меховой, достиг промышленных масштабов с использованием вертолетов. Но к 2000-м годам общественное мнение, подогретое шокирующими кадрами добычи бельков, изменило всё. В 2009 году в России запретили промысел детенышей до года. Евросоюз, а затем и Таможенный союз ввели запрет на торговлю шкурами. Многолетняя традиция поморов оборвалась. Сегодня российская квота в несколько тысяч голов не осваивается. Норвегия добывает лишь сотни тюленей — в научных целях.
Но появилась новая загадка. После запрета и стабилизации численности, ученые в последнее десятилетие фиксируют необъяснимое снижение популяции. Приплод упал. Почему? Виной ли изменение климата и таяние льдов? Исчезновение кормовой базы в Баренцевом море? Или, как ни парадоксально, отсутствие промысла нарушило некий природный баланс? Ответа пока нет.
Гренландский тюлень — это больше, чем зверь. Это живой символ Русского Севера. Существо, чья биология — шедевр выживания в экстремальных условиях. Исторический персонаж, бывший и ресурсом, и спасителем. И, наконец, — индикатор здоровья всей хрупкой арктической экосистемы.
Его судьба, причудливо сплетенная с судьбой Архангельска и всего Поморья, — это напоминание. О том, как легко разрушить тысячелетнее равновесие. И о том, что самое уязвимое и прекрасное часто скрывается под маской белоснежной, молчаливой силы.