В начале 1990-х над «царством титанов» нависла тишина. Гул реакторов в испытательных боксах сменился оглушающим безмолвием пустых стапелей. Государство-заказчик, ради которого жил и дышал гигант, рассыпалось. Финансирование новых подлодок остановилось. Казалось, логика истории предрекла конец: гигант атомного судостроения должен был тихо умереть, как динозавр, оставив после себя лишь ржавеющие доки и воспоминания о былом величии. Но Севмаш не умер. Он впал в странную, мучительную спячку, из которой выбирался долгие 15 лет, пробуя на вкус совершенно новую для себя жизнь. Это были годы испытания безвременьем, когда легендарной верфи пришлось учиться торговать, выпрашивать, импровизировать и выжимать себя до последней капли, чтобы сохранить самое главное — людей и технологии.
Голодные 90-е
Картина была апокалиптической:
- Стапели пусты. Программа строительства атомоходов 3-го поколения (проекты 971, 949А) еле теплилась, новые заказы не поступали.
- Зарплаты задерживаются на месяцы. Уникальные инженеры и сварщики мирового уровня уходили таксистами, охранниками, коммерсантами.
- Завод живёт на «авось». Чтобы как-то платить людям, в ход шло всё: от производства товаров народного потребления (мебели, посуды) до сдачи в аренду помещений.
Главной задачей дирекции под руководством Давида Пашаева стало не развитие, а консервация генофонда. Нужно было любыми способами сохранить костяк коллектива, не дать расползтись по миру бесценным специалистам, чьи навыки создавались десятилетиями. Завод превратился в подобие осаждённой крепости, где выживали сообща.
Поворот к миру
Чтобы выжить, нужно было торговать. Но чем? Опыта работы на открытом рынке не было никакого. Стратегией стал осторожный переход «от простого к сложному».
Первыми партнёрами стали прагматичные голландцы из Damen Shipyards. Контракты 1990-х выглядели скромно: Севмаш строил корпуса буксиров, которые потом достраивали в Европе. Но это была школа выживания. Завод впервые работал под жёстким контролем инспекторов Регистра Ллойда, учился западным стандартам качества и жёстким срокам. Постепенно голландцы стали доверять больше — и вот уже из Северодвинска уходили почти готовые суда.
Апофеозом «гражданского поворота» стали проекты, о которых в советское время нельзя было и помыслить:
- Суперъяхты проекта А1331. На стапелях, где рождались атомные «Акулы», начали строить 71-метровые океанские мега-яхты для российских олигархов. Ирония судьбы была горькой и абсолютной: символы капиталистической роскоши создавались в цехах, бывших святая святых оборонки.
- Плавучий рыборазводный завод для США. Абсурдная, с точки зрения прошлого, задача — и завод её выполнил.
Это была не диверсификация, а отчаянная попытка хоть чем-то загрузить мощности и дать людям работу. Но душа завода рвалась к другому.
Возвращение к масштабу
Случайные заработки не могли спасти гиганта. Нужны были большие, сложные заказы, которые оправдали бы само существование уникальных цехов и технологий. И они, на счастье, нашлись.
МЛСП «Приразломная» (2002-2010). Этот проект стал глотком воздуха. Создание морской ледостойкой стационарной платформы для добычи нефти в Печорском море — задача, сравнимая по сложности с кораблестроением. Здесь нужны были сварка хладостойких сталей, работа с гигантскими модулями, суперточная сборка. Севмаш доказал, что его технологии пригодны не только для войны. «Приразломная» стала первым реальным шагом России в арктический шельф и символом того, что завод может строить и для мирной экономики.
Авианосец «Викрамадитья» (2004-2013). Контракт с Индией на переделку тяжёлого авианесущего крейсера «Адмирал Горшков» стал спасительным. Это был государственный, долгосрочный, сложнейший проект из области военно-технического сотрудничества. Заводу пришлось осваивать монтаж взлётного трамплина, авиационно-технических комплексов, полностью менять начинку корабля. Работа шла с скрипом, со скандалами, переговорами и пересмотром сроков, но она вернула заводу ощущение значимости. Это была работа для флота, пусть и не своего.
Утилизация и первые «Бореи»
Параллельно с поиском нового лица, заводу приходилось разбираться с наследием прошлого. Программа утилизации выводимых из состава флота атомных подлодок (включая легендарные «Акулы») стала важной, хоть и печальной, страницей. Это была ответственная экологическая миссия, но она же напоминала о конце целой эпохи.
И всё же, сквозь рутину выживания пробивался луч. В конце 1990-х на заводе начались работы по принципиально новым проектам для российского флота — атомным подводным лодкам 4-го поколения «Борей» и «Ясень». Закладка головного «Юрия Долгорукого» в 1996 году была скорее актом веры в чудо, чем реальным заказом. Финансирование было мизерным, сроки растягивались на десятилетия. Но сама возможность снова работать для родного флота стала мощнейшим психологическим стимулом для всего коллектива.
«Испытание безвременьем» не сломало Севмаш, но изменило его. Завод прошёл через горнило рыночной экономики, научился гибкости, прикоснулся к миру гражданских технологий и глобальных контрактов. Он сохранил свой стержень — людей и компетенции, — но потерял нечто важное: безоглядную уверенность в завтрашнем дне и ритм непрерывного государственного заказа.
К концу 2000-х Севмаш напоминал тяжелораненого титана, который, истекая кровью, всё же поднялся на ноги. Он был готов к новому витку истории, но уже понимал, что прежнего «царства титанов» не будет. Впереди была новая реальность — эпоха точечных, высокотехнологичных проектов, санкций и возвращения к статусу стратегического арсенала, но уже в совершенно другом мире. Испытание безвременьем закалило его. Оно доказало, что Левиафан способен выжить не только в океане, но и в океане экономических бурь.
Продолжение истории СЕВМАШа читайте на нашем канале!