- "Пока нас Господь ещё миловал. Надолго ли, кто знает?"
- "Насильственно ввести социализм возможно, но сейчас же начнутся злоупотребления, которые обратят это в теории святое братство в новое крепостное право, если не в рабство. Чтобы всякий гражданин нёс свою долю труда, непременно потребуется принуждение, т.е. ограничение свободы. Потребуется армия не только распорядителей, но и принудителей, причём психология их и принуждаемых едва ли останется одна и та же".
- "Ещё никакими усилиями животноводства не удавалось превратить, например, собаку в кошку,—тем труднее создать двуногого муравья с совершенно особенною, не рассуждающею душой".
- "Попасть на содержание—мечта всех неудачников, но всё, что в человеческой расе есть сильного, индивидуального, свободного, героического,—никогда не примирится с социалистическим идеалом. Скучный он".
23 февраля 1912 г.
Что-то неладное творится в человечестве. Англия и Китай, две величайших империи, общее население которых равняется половине человеческого рода, охвачены страшными конвульсиями. Лондон похож на осаждённый город: тысячи поездов, связывающих эту сверх-столицу с остальным светом, остановлены. Закрываются фабрики и заводы, пустеют пристани. Поднимается грозный призрак голода. Цены на съестные припасы и топливо идут в гору, население охватывается паникой. А в Пекине после колоссальных погромов и пожаров нельзя выйти на улицу, не имея пропускного билета. Дело дошло до того, что не только иностранные посольства, но само республиканское правительство просит иностранные державы о вмешательстве для восстановления порядка. Живя теперь в Петербурге, где пока всё благополучно, кроме очень глупых беспорядков в университете, можно ещё перекреститься, озираясь на западную и восточную цивилизацию. Пока нас Господь ещё миловал. Надолго ли, кто знает?
Особенно ужасна английская забастовка, втянувшая в себя более двух миллионов рабочих, и таких жизненно необходимых промышленной стране, каковы углекопы и железнодорожники. В давно сложившемся, как стальной механизм, фабрично-заводском государстве, какова Англия, где труд казался налаженным с величайшей точностью, где исполинские фабрики, конторы, железные дороги, каналы, склады, пристани, пароходные линии сорганизованы со всем светом,—в таком государстве нарушение одной важной функции неизбежно влечёт за собой расстройство остальных.
Чрезвычайно трудно взвесить тысячи условий, входящих в эту грандиозную катастрофу,—её едва охватываешь глазом, едва улавливаешь её силуэты. Постороннего наблюдателя поражает одно обстоятельство: как же это так культурнейшая из стран допустила у себя подобную заваруху? С незапамятных времён Англия считается образцовой во всех отношениях страной. Правда, ещё великое движение чартизма в 40-х годах XIXв. заставило с некоторой подозрительностью смотреть на прочность социально-политического строя Англии. Правда, уже многие десятки лет во многих углах Англии вспыхивают мирные рабочие восстания, называемые забастовками, но их сравнительно незначительное развитие наконец помирило с ними, заставило смотреть на них, как на явление естественное, вполне закономерное. Англичанин есть существо свободное, он свободен взять работу и свободен бросить её, и никакая власть не вправе вмешаться в свободные отношения между английскими хозяевами и рабочими. Таков лозунг, очень красивый на бумаге. Но как-то само собою выдвинулось поколение совсем новых английских рабочих, которые начали сливать свои маленькие и разрозненные восстания в широкие, захватывающие огромные местности и наконец—всю страну. Пока Англия развивала бешеным темпом свою промышленность и всемирную торговлю, пока она почти не знала серьёзной конкуренции,—всё шло сравнительно благополучно. Наживая громадные барыши, английские капиталисты оплачивали труд рабочих сравнительно с большою роскошью. Несомненно, за последнее полстолетие быт английских рабочих улучшился в чрезвычайной степени, но это ничуть не уменьшило, а напротив, увеличило их требовательность L’appetit vient en mangeant (аппетит приходит во время еды - франц.).
Верно сказано Христом: блаженны нищие. Привыкнув к лишениям, они поневоле довольствуются малым, и каждое ничтожное улучшение им кажется уже счастьем. Быстрое улучшение жизни развивает требовательность и вместе трудность удовлетворить её. Развивается страшная привычка к перемене судьбы, постоянное недовольство достигнутым, хотя бы желанным, постоянное ожидание всё лучшего и лучшего. В Англии, как и в других быстро развивающихся странах, рабочие классы теперь недовольны уже не потому, чтобы их положение было дурно, а потому, что оно сравнительно хорошо, но не так превосходно, как им хотелось бы. Огромные социальные слои раздразнены бегом экономического прогресса. Инерция улучшения толкает их вперёд даже тогда, когда источник движения иссяк.
За последние десятилетия, как известно, Англия хотя ещё продолжает развивать свою промышленность и торговлю, но всё с меньшей и меньшей энергией, нежели прежде. Показатель блистательной прогрессии тут всё уменьшается, тогда как в Германии он растёт. Английские рабочие знать того не хотят, что их родина уже сошла с прежней позиции, что она вынуждена допустить небывалое соперничество с целым рядом поднявшихся стран, каковы, например, Германия, Соединённые Штаты, Япония. Вместе с быстрым улучшением быта английских рабочих ещё быстрее развивалось заманчивое для неудачников учение социализма. Хотя оно родилось на родине Оуэна, но вначале не имело там успеха. Нужна была чужая почва, чтобы семя социализма достаточно проросло. Уже пересаженный вновь в Англию, социализм дал быстрый рост, кажется совсем неожиданный для слишком избалованного успехами правительства и господствующих классов.
Гордая либерализмом, богатая и сильная страна ещё недавно «не видела туч» на своём горизонте, как вдруг грянул гром. Весь свет ахнул, когда в августе прошлого года в Ливерпуле собралась стошестидесятитысячная армия «докеров» и других рабочих», под начальством некоего Тома, и когда в ответ на увещания этого уличного вождя раздался крик: «нам нужна гражданская война!» бурное чисто мятежное движение прокатилось по многим промышленным центрам, захватив Манчестер, Кардифф, Шеффилд и пр. Пошли погромы и кровавые битвы с полицией. В Глазго баррикады в течение одиннадцати часов были в руках забастовщиков. Изумлённое общество Англии и всего света начало припоминать тогда, что брожение среди английских рабочих идёт уже давно, что не далее, как за год перед этим, в Ланкашире из-за ничтожнейших пустяков локауты, вызванные стачкой, выбросили на улицу около 150000 рабочих. Хотя во главе агитации доковых рабочих явился, как говорят, австралийский Еврей Бен-Тиллет, поднявший 100000 рабочих, но народное брожение разразилось даже еврейскими погромами, окончательно поставившими в тупик весь культурный свет. Что это в самом деле творится на родине свободы?
Августовская «революция» прошлого года не была подавлена в Англии. Состоялось только перемирие между рабочими и хозяевами, причём протокол соглашения говорит скорее о победе рабочих. Они добились не только амнистии, т.е. возвращения на фабрики и заводы к хозяевам, объявившим им локауты,—но добились от правительства важных гарантий и обещаний. Читателям известно, что нынешнее либеральное правительство Англии, подобно французскому, своею системой либеральных реформ само раздразнивает аппетиты демократии и рабочих классов в частности. Становясь почти открыто на защиту будто бы обиженного труда от предполагаемого гнёта капитала, кабинет Асквита и Ллойда-Джорджа в состоянии был уговорить взбунтовавшихся рабочих пойти на компромисс, но тем самым обязался добиваться и впредь всевозможных удовлетворений для них. Ещё когда подействует на возвышение заработной платы обещанное поднятие тарифов! Как только была доказана способность массовых стачек наводить страх на капиталистов, установился постоянный соблазн использовать это средство. Едва успела передохнуть Англия от августовской передряги, как по всей стране пополз тёмный слух о готовящейся стачке углекопов. Опять не хотели верить этому слуху, но он ежедневно подтверждался. С методическою точностью, в заранее назначенный срок, гигантская забастовка вспыхнула. Теперь уже более миллиона рабочих бросили свои инструменты. Это даже для Китая показалось бы крупным явлением. Почти такое же число рабочих других отраслей труда, тесно связанных с угольною промышленностью, вынуждены к праздности невольно. Если нет угля, то и кочегару нечего делать, и машинисту, и рабочим фабрик, отапливаемых углём. У каждого рабочего есть кое-какая семья, так что общее число выбитого из трудовой колеи народа составляет уже несколько миллионов человек. Спрашивается, на какие же средства они живут?
Что касается коноводов движения углекопов, у них оказался 27-миллионный (считая на рубли) стачечный фонд, который долго накапливался и наконец поставлен на карту. Его хватит будто бы на несколько недель забастовки. У мирных Англичан, крайне раздражённых этим бунтом, возникли ужасные подозрения. Не Германия ли, готовящаяся к войне с Англией, организовала рабочую революцию? Не она ли питает английских забастовщиков? Подорвать накануне войны угольную промышленность неприятеля, снабжающую не только фабрики и заводы, но и железные дороги, и главное—военный флот Англии,—это было бы, конечно, гениальным манёвром со стороны Немцев.
Что этот манёвр не вполне невероятен, доказывают два факта: Япония, готовясь к войне с Россией, одновременно ассигновала немалые средства и на восстание у нас инородцев, и эта диверсия очень облегчила Японии войну. С другой стороны, английские социалисты, находящиеся в довольно тесном общении с немецкими, стараются использовать теперешнюю смуту.
Член парламента рабочий Кэр-Гарди заявил, что он был бы очень рад, если бы английский флот был разбит германским, так как это повело бы к мировому распространению социализма и к общему перевороту. Теперешняя забастовка в Англии начата в предположении, что она быстро перекинется на континент и в Америку. Косвенным доказательством вмешательства некоторого иностранного фонда в теперешнюю смуту служит и широкая расточительность забастовавших углекопов.
Они не только ничего не делают в ожидании победы, но наполняют театры и рестораны. Если верить телеграммам, английские забастовщики даже играют в гольф—игру миллионеров, размещаются по клубам и лучшим провинциальным гостиницам, занимаются скачками собак и гонками голубей. Иные же в ожидании полного торжества ведут себя как рантье: путешествуют, осматривают достопримечательности и т.п.
Правительство Англии держится по-прежнему нейтралитета, сочувственного рабочим. Оно ещё ни на чём не настаивает, но ясно поддерживает рабочих в требовании увеличения заработной платы. Естественно, что малейшая победа углекопов будет сочтена сигналом для других категорий рабочих. Почему и им не применить то же удачное средство? Близится, кажется, тот «прекрасный день», предсказываемый социалистами, когда громадное большинство нации—бедняки—поймут, что они единственная сила в стране, и что стоит протянуть руку, чтобы богатство богачей перешло в их карман.
Простой вопрос: в состоянии ли капитал, делающий богачами немногих, сделать богачами всех,—конечно, не приходит в голову. Странно было бы от углекопов и доковых носильщиков требовать большей мудрости, нежели от членов парламента вроде Кэр-Гарди или от членов самого нынешнего правительства, давящего на капитал. Надавливать денежный мешок—вот общий теперь в Англии лозунг. Но капитал вообще, и даже столь мощный, как в Англии, имеет вполне определённый предёл упругости. Надавливая на него систематически, вы его ломаете, лишаете работоспособности. Задолго до истощения хозяйских касс, капитал может быть парализован для промышленности. Если для оборудования какого-нибудь предприятия требуется миллион рублей, то отсутствие уже одного рубля компрометирует всё дело.
Не говоря об убытке,—даже отсутствие достаточной прибыли делает предприятие бессмысленным. Задолго до полного истощения капитал теряет свою творческую психологию. Под вечным страхом забастовок и унизительных сдач перед рабочими становится неинтересным вести фабрику, и вот фабрикант осторожно капитализирует предприятие, а затем и ликвидирует его вовсе.
Большая промышленность рассчитывается на долгие годы. Если, например, в течение десяти лет, судя по ходу стачек, предвидится понижение капитала на 30%, то выгоднее сейчас потерять при ликвидации 20%, и перенести капитал куда-нибудь в более спокойное место земного шара. Многие английские капиталисты уже пустились в бегство, подобно французским, распуганным революционерами.
Не говоря об Австралии, Канаде, Капланде, Египте, Индии,—немалое число английских миллионов бежит в Китай и в Россию. Мы в последние годы, дивясь наплыву иностранного капитала, думаем, что Европа переполнена золотом через край, и оно уже само льётся в нашу бездонную пустоту. На самом деле пустота далеко ещё не наполнена и в самой Европе, но капиталы её часто бегут от тамошней пустоты, сознательной и жадной, в нашу пустоту, менее требовательную и более обеспеченную.
По ходу нашей революции в 1905 году в Европе увидели, что государственная власть у нас ещё не вполне подточена. В самой же Европе разрушение социального строя идёт стремительно. Меняется душа народных слоёв в самых консервативных странах.
В чопорной Англии идёт бабий бунт так называемых суфражисток. Английские женщины из общества буйствуют, бьют стекла в общественных учреждениях, от них приходится запирать британский музей. А в патриархальном немецком княжестве Шварцбург-Рудольштадте, о котором никогда не было слышно, социалисты составили уже большинство в ландтаге и его на днях пришлось распустить... Это в глубоком захолустье когда-то мечтательной и философской Германии!
Рост социализма, не признающего иного отечества, как белый свет, и иной национальности, кроме пролетариата,— так велик, что вожди социализма уже с часами в руках предсказывают момент, когда большинство избирателей будет на их стороне. Это должно случиться в 1922 году.
По мере нарастания силы, она рвётся к действию, и чрезвычайно невероятно, чтобы дело обошлось без революционной борьбы. Всем богатым и образованным классам предлагается теперь в виде великодушной милости—право самим вывернуть свои карманы. Предстоит великая, может быть, ещё небывалая война за собственность. Так как она—«кража», по определению Прудона, то путём грабежа хотят облагородить её, заодно уничтожив её совсем.
Наши внуки, а может быть и дети (кто поручится, что не мы сами?) не будут уже нуждаться в собственности, а «работая по способности, будут получать из общей кассы по потребности». Будучи в этом отношении Фомой неверующим, я хотел бы дожить до торжества социализма, чтобы пережить его: настолько не верю в его прочность.
Оглядываясь на историю человечества, я вижу немало попыток ввести социалистический строй общества, но ни одной удачной. Говорят, что муравьи и пчёлы завели же социализм и теперь благословляют судьбу в течение сотен тысячелетий. Пусть так, но я не уверен, что мы той же породы, что муравьи и пчёлы. Для них, может быть, это годится, для нас—нет.
Насильственно ввести социализм возможно, но сейчас же начнутся злоупотребления, которые обратят это в теории святое братство в новое крепостное право, если не в рабство. Чтобы всякий гражданин нёс свою долю труда, непременно потребуется принуждение, т.е. ограничение свободы. Потребуется армия не только распорядителей, но и принудителей, причём психология их и принуждаемых едва ли останется одна и та же.
Произойдёт то же раскалывание общества на касты, образуется, вероятно, аристократия и демократия, т.е. повторится тот же грешный мир, от которого теперь мы отрекаемся и бежим.
Лично я при достаточной работоспособности и скромных привычках едва ли потерпел бы при социализме; приученный повиноваться власти, я, пожалуй, вставал бы и ложился по звонку, но мне показалось бы скучно в муравьином царстве. Исчезла бы для меня поэзия земной жизни—свобода. Я привык поступать с собой, как я хочу, а не как пожелала бы община или господин суфраган её. Теперешний быт я не считаю, конечно, лучшим из возможных—слишком уже много несчастных на земле, где могли бы быть все счастливыми, слишком много больных, злых и глупых, но всё же это не муравьи, а люди.
Беря действительность, как она есть, я далёк от признания её, вместе с Гегелем, разумной, но она естественна—вот её достоинство. В качестве естественной она сообразована с природой человека и именно ею создаётся. Пересоздать эту природу очень трудно. Ещё никакими усилиями животноводства не удавалось превратить, например, собаку в кошку,—тем труднее создать двуногого муравья с совершенно особенною, не рассуждающею душой.
Потомству нашему, как и нам, вероятно захочется свободы, опасности, риска, конкуренции, борьбы, победы. Захочется какой-нибудь драмы существования, т.е. постоянной надежды, хотя бы завершающейся отчаянием. Простое же «благоденственное и мирное житие» в гигиенических казармах покажется не слаще египетского плена. Не в котлах же с мясом счастье! Поглядите, как хиреют собаки и кошки на роскошном содержании у старых барынь. Попасть на содержание—мечта всех неудачников, но всё, что в человеческой расе есть сильного, индивидуального, свободного, героического,—никогда не примирится с социалистическим идеалом. Скучный он.
Он восторжествует, но не надолго. Мне кажется, и в Китае, и в Англии идут не простые беспорядки, а очень похожие на увертюру к мировой катастрофе. За полосой удач, создавшей цивилизацию, начинается полоса неудачничества, и оно непременно положит печать свою на недалёкое будущее...