Сцена открывается видом на Сад. Это уже не просто двор у дома Гены. Это ландшафтный парк сюрреалистической красоты. Под строгим геометрическим присмотром топиарных фигур (которые Лабубу поддерживают в идеальном состоянии, подстригая крошки зубками) бурлит жизнь.
В центре сада, на постаменте из белого песчаника, возлежит Зимомо. Он действительно крупнее – раза в полтора выше Гены, когда стоит прямо. Его фигура монументальна, а плавные линии тела завершаются неожиданным элементом: длинным, гибким и мощным драконьим хвостом. Хвост покрыт не мехом, а крупными, гладкими чешуйками того же глубокого коричневого цвета, что и его шерсть, с перламутровым отливом. Кончик хвоста украшает пушистая кисточка, похожая на созревший одуванчик. Этим хвостом он, подобно слону, может нежно обнимать, указывать направление или создавать тень для своих дочерей.
Гена сидит рядом на складном стульчике, доедая банку сгущёнки. Его гармошка лежит рядом. Он уже не удивляется происходящему. Он – Хранитель Сада, администратор, логист и бессменный концертмейстер.
Их день строится вокруг ритмов Сада:
1. Утренний Звон.
Хвост Зимомо медленно взмывает и опускается, ударяя по большому хрустальному колоколу. Дзинь! Это сигнал. Из норок, из-под листьев гигантских цветов, с ветвей серебристых деревьев высыпают Лабубу. Розовые, голубые, сиреневые, мятные. Они выстраиваются в идеальные ряды (геометрия – святое) и поворачиваются к Зимомо. Утренний ритуал: синхронная Улыбка. Сотни маленьких ртов распахиваются, обнажая леса белых треугольных зубов. Это не жутко. Это гипнотически красиво, как парад алмазов. Зимомо кивает, удовлетворённый безупречностью линий. Гена ворчит: «Каждый день одно и то же… Карнавал какой-то», – но углы его рта дёргаются в улыбке.
2. Зарядка Под Метроном.
Гена берёт гармошку и начинает играть чёткий ритмичный марш. Лабубу, как один организм, начинают выполнять плавные, грациозные движения. Зимомо своим хвостом задаёт сложные фигуры – рисует в воздухе восьмёрки и круги, и Лабубу, не сводя с кончика хвоста огромных глаз, повторяют эти траектории группой. Это танец строгой математики и абсолютной покорности.
3. Обучение и Творчество.
Часть дня Зимомо посвящает «лекциям». Он молча рисует хвостом на песке сложные геометрические фигуры или показывает на облака, придавая им мысленно идеальную форму. Лабубу внимают, а потом пытаются воспровести увиденное: строят из прутиков ивы идеальные икосаэдры или раскладывают лепестки по цветовому спектру. Гена же учит их практическим вещам: как заваривать чай для Отца-Формы (не слишком горячий, чтобы не повредить виниры), как чистить его чешуйчатый хвост специальной мягкой щёткой, как наигрывать простые мелодии на крошечных флейтах из тростника.
4. Игры и Отдых.
Вот где драконий хвост становится центром вселенной. Лабубу обожают его. Они карабкаются по нему, как по живой горке. Самые смелые съезжают с его изгиба. Он сворачивается кольцом, образуя тёплую и безопасную колыбель, где десяток разноцветных Лабубу могут прикорнуть, убаюканные его медленными дыхательными движениями. Гена, улыбаясь, подходит к этой «гнездовой куче».
— Ну что, спиногрызы, не даёте отцу отдохнуть?
Одна розовая Лабубу, самая бойкая, чьи уши украшены бантиком из травинки, пискляво отвечает:
— Он не отец! Он — Форма! А мы — его Цвет!
Зимомо, не открывая глаз, произносит басовитым, безэмоциональным, но мягким голосом:
— Логично, Люси. Гена, не спорь с матрицей.
Гена качает головой и поправляет бантик на ухе Лабубу.
5. Вечерний Концерт.
Это кульминация дня. Лабубу рассаживаются по ветвям, образуя живую, разноцветную гирлянду. Гена играет мелодию. И тогда они начинают звенеть. Это их способ пения. Они издают чистые, высокие звуки, ударяя зубками о специально выращенные кристаллы кварца или просто вибрируя горлышками. Звук похож на стеклянный ветер, на перезвон космических колокольчиков. Зимомо в это время медленно водит хвостом по небу, как дирижёрской палочкой, задавая тональность и темп.
Его огромная, неподвижная фигура и мелькающий в сумерках хвост выглядят как ритуал древнего божества, управляющего хором звёзд.
Финал эпизода.
Ночь. Сад освещён мягким свечением светлячков, которых Лабубу аккуратно рассадили по фонарикам-тыквам. Гена и Зимомо сидят на крыльце.
— Чебурашка… — по привычке начинает Гена и тут же поправляется. — Зимомо. Не скучно тебе? Всё одно и то же: геометрия, звон, идеальные линии.
Зимомо поворачивает к нему голову. Его миндалевидные глаза отражают лунный свет. Его улыбка медленно раскрывается, обнажая девять белых треугольников.
— Скука – это хаос и беспорядок в сознании, — говорит он. — Здесь нет хаоса. Здесь есть форма. И цвет. И гармония. И… — он делает небольшую паузу, и его механический голос слегка смягчается, — …и есть ты, Гена. Постоянная. Как константа в уравнении.
Он опускает свой массивный хвост, и несколько сонных Лабубу (бирюзовая, жемчужная и лиловая) тут же сворачиваются в его тёплой кисточке.
Гена хмыкает, наливает ему чашку остывшего до идеальной температуры чая.
— Ну, константа. Ладно уж. За симметрию.
— За симметрию, — отзывается Зимомо, и его хвост, не тревожа спящих дочерей, совершает плавный, довольный полукруг в ночном воздухе.
В его Саду идеальных форм, звонких улыбок и драконьего хвоста царила странная, безупречная и бесконечно добрая гармония. А где-то в доме, на самой верхней полке, в ящике из-под апельсинов, спал, укрытый пылью воспоминаний, клочок старого коричневого меха – реликвия, из которой когда-то вырос целый новый мир.