Жизнь Михаила Врубеля была окутана тайнами и домыслами, полными мистики. В нем словно боролись противоречия, и трудно было определить границу между эксцентричностью гения и началом безумия. Уже тогда, современники чувствовали, что его искусство как будто пропитано болью. Эта вечная дилемма, связь гения и психических расстройств, до сих пор терзает умы и поднимается в трудах психиатров.
Тень предрасположенности к болезни тянулась за ним. Наследственность была обременена: дед тонул в алкоголе, другой дед страдал от маниакальных приступов, сестра пережила ужас депрессии и паралича.
С детства Михаил был хрупким, болезненным ребенком, начавшим ходить лишь к трем годам. Тихий и замкнутый, он жил в своем мире, словно аутист. «Творчество пробудилось в нем лет в пять-шесть», - вспоминала сестра Анна. Его карандаш запечатлевал бытовые сцены. Окружающие часто замечали его отрешенность, глубокие раздумья, и в шутку называли молчуном-философом. Но с годами он становился живее. Его красота, веселый нрав и изобретательность привлекали людей, в нем было что-то очень мягкое, нежное, даже женственное.
Учеба давалась ему легко, его увлекали литература, философия Канта, история и музыка. Он обладал даром к языкам и безграничной фантазией.
В Академии Врубель поразил воображение студентов своей неординарностью. Он был эйдетиком, обладал даром переносить на холст увиденное с невероятной точностью.
Но его поведение часто озадачивало. Израненный неразделенной любовью к Эмилии Праховой, он наносил себе порезы, ища облегчение в боли. «…Я страдал, но когда резал себя, страдания уменьшались…» – говорил он другу, Константину Коровину.
Однажды он появился в обществе, загримированный под умершего знакомого, повергнув всех в ужас. И если это можно было бы списать на розыгрыш, то другой случай вызывал тревогу. Он уехал на "похороны" отца, который был жив. Профессор психиатрии И.А. Сикорский, услышав это, произнес с опасением: «Да, это опасные признаки надвигающегося безумия…».
Вестники беды
В роковой летописи болезни Михаила Врубеля 1892 год отмечен заражением сифилисом. Но тогда, захваченный бурей творчества до 1895 года, а после, окрыленный любовью к юной Надежде Забеле, он будто бы избежал рока.
Однако уже летом 1898 года надвигается тень: впервые проявляется ранее несвойственная ему раздражительность. Нестерпимая мигрень терзала его, он искал спасения в огромных дозах фенацетина и мрачной шелковой шапочке.
Екатерина Ге, свидетельница тех дней, с болью вспоминала: «Все мы, близкие, чувствовали, что с Михаилом Александровичем что-то не так, но надежда теплилась, ведь разум его оставался ясным, он помнил всё. Лишь самоуверенность его возросла, он словно перестал стесняться и говорил без умолку, отпуская душу на волю».
Нарастающая слабость, изматывающая раздражительность, психическая утомляемость и бессонница – зловещее предвестие надвигающегося нейросифилиса, трагедии, разыгравшейся между 1900 и 1902 годами.
Искусствовед Петр Суздалев увидел в «Демоне» отражение болезненных изменений в душе художника. Символизм его творчества, возможно, кроется в выборе скорбной цветовой гаммы. «Врубель творил свою симфонию траурных лиловых, звучно-синих и мрачно-красных тонов», — писал Бенуа. Лиловый – цвет, чуждый улыбке, цвет глубокой печали.
Рождение сына Саввы с «заячьей губой» стало страшным ударом, предвестником «вырождения». В «Портрете сына» 1902 года Врубель, по словам его сестры Анны, выразил ту тревогу, что разрывала его сердце.
"Демоны" Врубеля – манифестация болезни
Эпоха символизма увидела в жизни Михаила Врубеля "печать безумия и рока" (Блок) – одержимость образом Демона, преследовавшего художника. В трех "Демонах" прослеживается трагическая эволюция душевных мук мастера.
В Москве, осенью 1889 года, Врубель завершил первого "Демона". Это "полуобнаженная, крылатая, молодая, уныло-задумчивая фигура", в которой Яремич увидел выражение "идеи громадности", нечеловеческой мощи. Врубель, сам исполненный напряженных сил, вскоре получил заказ на иллюстрации к поэме Лермонтова. Продолжая "демоническую" серию, художник переходит от "Демона летящего" к "Демону поверженному" в 1901 году.
В нем произошла трагическая перемена. Обычно молчаливый, он говорил без умолку, не находя покоя. Окружающие замечали его страшную раздражительность. "Особенно раздражала его политика", вспоминала Е.И. Ге.
"Демона" он писал в лихорадке, переделывая картину даже в выставочном зале. "Были дни, что «Демон» был очень страшен, и потом опять появлялись в выражении лица Демона глубокая грусть и новая красота". В иные моменты "по лицу его лились слезы. Затем он снова ожесточался. И в окончательном Демоне, несмотря на необыкновенный подъем сил, всё же остались следы слез".
Развитие болезни
Разрушительное шествие болезни неумолимо продолжалось. Вскоре маниакальное ликование достигло такой силы, что сердце Врубеля было сломлено, и 10 февраля 1902 года его, измученного, поместили в стены психиатрической лечебницы при 1-м Московском университете. Он вошел туда с душой, истерзанной тревогой и возбуждением, с бредовыми идеями о собственном величии, воображая себя то императором, то великим музыкантом, слыша в своем голосе целый хор. Его слова, полные тоски, говорили о жажде шампанского, словно глоток роскоши мог утолить его душевную боль. Даже любящая жена и преданная сестра не могли пробиться сквозь эту стену безумия. Именитый психиатр В. Бехтерев, проанализировав его состояние, вынес суровый вердикт – "прогрессивный паралич", ужасное осложнение сифилиса.
Следуя тогдашним методам, ему назначили лечение препаратами ртути, но они не приносили облегчения. Трагический консилиум 25 марта оставил глубокий шрам в его душе, заставив его с горечью осознать, что врачи не понимают его, художника, с его тонким и ранимым внутренним миром. Врачи настаивали на отдыхе на природе, и Врубель, с надеждой в сердце, отправился с семьей в Рязань, но безумие лишь усилилось в пути.
По возвращении в Москву он сразу же оказался в клинике Ф.А. Савей-Могилевича, где диагноз Бехтерева был поставлен под сомнение. Мания величия, хоть и оставалась доминирующей, постоянно менялась, словно играла с его разумом. В сентябре он был переведен в клинику Сербского, лишь с пальто и шляпой, потеряв все свои вещи в пламени безумия. Там, в тишине клиники, его состояние ненадолго улучшилось, но душевная тьма оставалась. Смерть любимого сына Саввочки в 1903 году стала для него невообразимым ударом, вновь повергнув в пучину болезни и отчаяния. На этот раз мания величия отступила, уступив место глубокому угнетению, депрессии и суицидальным мыслям. Он чувствовал себя ничтожным, ненужным, лишенным рук и ног – лишь "пустым мешком".
Врубеля, в состоянии отчаяния, перевезли в Ригу, в психиатрическую больницу, ведь московские клиники летом закрывали свои двери. Там, доктор Тилинг, казалось, видел в его страданиях «двойное безумие», ныне известное как биполярное расстройство, и пытался помочь. После Риги, он вернулся в университетскую больницу – где, увы, лишь на миг почувствовал облегчение.
В 1904-1905 годах Врубель два раза лечился в стенах частной клиники доктора Усольцева. Сердце Федора Арсеньевича, его теплое, почти семейное отношение, согревало душу Михаила, дарило надежду на исцеление. В этот период, он оставил мучительные поиски композиции и посвятил себя работе с натуры, создавая трогательные карандашные рисунки, автопортреты – отражения своей измученной души. И в моменты просветления, словно луч света, родилась удивительная «Жемчужина» (1904), где вновь вспыхнул его гений, умение видеть фантастическое в реальном, словно чудо.
В тот же год, из-под его кисти выходит «Шестикрылый серафим» (Азраил) – полотно, полное боли и красоты, написанное яркими, обжигающими красками, словно крик души.
До этого страшного момента, никто не видел в Михаиле ни следа религиозности. Он говорил: «Искусство — вот наша религия; а впрочем, кто знает, может, ещё придется умилиться…».
Но в больнице его терзало чувство вины, всепоглощающая вина за прожитую жизнь, которую нужно искупить. Вновь возникла тема Пророка – тема, навеянная стихотворением Пушкина, которая преследовала его еще с 1899 года. Это были отголоски духовных поисков, невероятной творческой активности, что так сильно ранили его психику.
Он создал работы религиозной тематики: «Голова Пророка» (почти автопортрет), «Шествие в Эммаус», «Голова Иоанна Предтечи», «Видение пророка Иезекииля». И если раньше Демон был для него «мятущимся человеческим духом», теперь он стал злом, «исказившим» его творения.
На обороте портрета Усольцева с иконой, Врубель оставил надпись: «Я утратил образ честной личности… а приобрел образ злого духа…».
О своей болезни он говорил с горькой иронией: «я с Кирилловского начал — Кирилловским и окончу», имея в виду, что его путь, начавшийся в монастыре, закончится в лечебнице.
В бреду, он говорил, что жил во все века, видел закладку Десятинной церкви, участвовал в постройке собора, расписывал стены Ватикана…
А потом пришла тьма – слепота.
«С потерей зрения… психика брата стала успокаиваться», – вспоминала сестра. Он ушел в себя, стал тих и покорен. Отказался от мяса, от еды, мечтая об «искуплении» – «прозрении». Он устал жить… и хотел уснуть навеки.
Последнее, что он смог написать – портрет поэта Брюсова. Конец пути.
Впечатление Брюсова о встрече с Врубелем:
«Правду сказать, я ужаснулся, увидев Врубеля. Это был хилый, больной человек, в грязной измятой рубахе. У него было красноватое лицо, глаза — как у хищной птицы, торчащие волосы вместо бороды. Первое впечатление: сумасшедший! Он вошел неверной, тяжелой походкой, как бы волоча ноги, и после обычных приветствий спросил: „Это вас я должен писать?“ И стал рассматривать меня по-особенному, по-художнически, пристально, почти проникновенно. Сразу выражение его лица изменилось. Сквозь безумие проглянул гений».
Поэт с грустью вспоминал, как речь Врубеля порой становилась сумбурной, скользя от темы к теме по прихотливой игре слов. Но стоило коснуться искусства, и его память поражала своей кристальной ясностью, будто вдохновение возвращало ему утраченную собранность.
В начале 1906 года, терзаемый внутренними голосами, художник изливал душу в письмах к жене. Брюсов свидетельствовал, что Врубель слышал грозный голос Робеспьера и безжалостный приговор революционного трибунала, обрекающего его на смерть. Какое отчаяние он должен был чувствовать!
Последние годы его жизни были наполнены болью и отчаянием, проведенными в клиниках Санкт-Петербурга: сначала в заведении Конасевича и Оршанского, затем у известного доктора Бари на Васильевском острове.
Трагическая смерть настигла художника 1 (14) апреля 1910 года от пневмонии. Ходили слухи, что он намеренно простудился, стоя в холоде под открытой форточкой… Какая глубокая печаль, какое истощение души должны были его терзать!
В течение жизни Врубеля преследовали резкие перепады настроения, от бурной активности до полной апатии. Во время подъема он был полон новых идей, легко заводил знакомства, поражал работоспособностью, но его захлестывали кутежи и расточительность. После заражения сифилисом в 1892 году гипоманиакальное состояние вернулось, сменившись тяжелым психозом, приведшим к первой госпитализации в 1902 году. С каждым годом симптомы становились все сложнее, а аффективные нарушения глубже.
Воспоминания о Врубеле, словно осколки зеркала, отражают его сложную и противоречивую личность. Из-за субъективизма людей, по-разному относившихся к нему, трудно сказать наверняка о его типе личности или психических особенностях.
Нетипичное течение болезни лишь подтверждало догадки о сочетании патологий.
Диагноз Врубеля вызывал споры среди психиатров. Основным заболеванием считался прогрессивный паралич, а сопутствующим — биполярное расстройство. Доктор Усольцев полагал, что это поздний нейросифилис и маниакально-депрессивный психоз, а профессор Рыбаков — циркулярная форма прогрессивного паралича, приводящая к ранней слепоте.
Доктор Усольцев, наблюдавший Врубеля в разные стадии болезни, полагал, что «его творчество не только вполне нормально, но так могуче и прочно, что даже ужасная болезнь не могла его разрушить… Он умер тяжело больным человеком, но, как художник, он был здоров и глубоко здоров».
Всё же болезнь могла отразиться на тематике и цветовой палитре произведений, но мастерство художника не подверглось ее влиянию, на этом, в целом, сходятся мнения исследователей этой темы.
Вот такая трагичная судьба гениального художника.. Был ли он гениален от того, что болен или наоборот? Напишите в комментариях, что вы думаете об этом!