Самые важные разговоры часто случаются не тогда, когда мы к ним готовимся, а в странные, выпадающие из потока времени моменты. После заката на крыше, после молчаливого возвращения в студию, в воздухе между Марком и Алисой повисло нечто новое — неловкая, но тёплая близость людей, которые вместе пережили что-то красивое. Они сидели в полумраке студии, освещённой только настольной лампой, пили чай, который Марк сварганил на старой плитке. Граф храпел в ногах у Алисы — окончательный знак принятия.
Марк перебирал струны на гитаре, которая валялась в углу, извлекая случайные, мягкие аккорды. Алиса молчала, глядя на пар, поднимающийся из её кружки. И в этой безопасной, не требующей слов тишине что-то внутри неё, долгие годы запертое на крепкий замок, дрогнуло и попросилось наружу.
«Знаешь, почему я так… зациклена на правилах? На безупречности?» — вдруг спросила она, не поднимая глаз. Её голос прозвучал необычно тихо, почти неузнаваемо.
Марк оборвал аккорд. Он почувствовал, что земля под этим вопросом зыбкая и хрупкая, как первый лёд. «Потому что ты профессионал? Потому что так надо для победы?» — осторожно предположил он.
Она медленно покачала головой. «Нет. Это следствие. Причина… она в одном человеке. В моём учителе. Маэстро Гордееве».
Она произнесла это имя с таким сложным сочетанием уважения, благодарности и… непроизвольного страха, что Марку стало холодно.
«Он… он открыл меня. Взял девочку из обычной семьи с хорошим слухом и сделал из неё… Алису. Пианистку. Он видел во мне не ребёнка, а материал. Идеальный материал, который можно отшлифовать до безупречности. У него была система. Жёсткая, железная. Каждый день, каждый час был расписан. Гаммы, этюды, разбор произведений. Никаких игр, никаких «почему». Только «как». И если у меня получалось — это было нормой. Никаких похвал. А если ошибалась…»
Она замолчала, сжав кружку так, что пальцы побелели. «Он никогда не кричал. Он… разочаровывался. Смотрел на меня таким взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. И говорил: «Алиночка, я ожидал от тебя большего. Ты способна на большее». И это было в тысячу раз страшнее любой ругани. Потому что я не подводила задачу. Я подводила его. Его веру в то, что я — идеальный материал».
Марк слушал, затаив дыхание. Он представлял маленькую девочку с идеальным слухом, которая вместо радости от музыки училась бояться одного-единственного взгляда. Которая вместо того чтобы играть, училась не ошибаться.
«И с тех пор этот страх… он вошёл в меня, как тень, — продолжала она, и её голос дрогнул. — Он сидит здесь. — Она приложила руку к горлу. — Перед каждым выходом на сцену, перед каждой записью, перед каждой встречей с ним. Вся моя техника, вся эта «безупречность» — это просто гигантская стена, которую я построила, чтобы скрыть этот страх. Чтобы он никогда не смог снова посмотреть на меня тем взглядом и сказать, что я его разочаровала. Я должна быть идеальной. Всегда. Потому что иначе…»
Она не договорила. Ей не нужно было. Марк всё понял. Он понял, почему её так бесила его небрежность, его готовность идти на риск, его принятие несовершенства. Для неё это был не творческий метод — это был кошмар. Это было падение с той высоты, на которую её вознёс маэстро, падение, которое означало бы крах всего: карьеры, самоидентификации, смысла жизни.
«Именно поэтому я так набросилась на тебя в первый же день, — призналась она, наконец подняв на него глаза. В них не было привычной стали. Была усталость, уязвимость и что-то похожее на стыд. — Ты был живым воплощением всего, что я подавляла в себе годами. Свободы. Импровизации. Игры ради игры. И твоя готовность послать всё к чёрту и играть «как чувствуешь»… она меня не восхищала. Она пугала. Потому что я не могу себе этого позволить. Ни на секунду».
Тишина в студии стала густой, значимой. Марк отложил гитару. Он понимал, что любое неверное слово, любая фальшивая нота сочувствия могут разрушить этот хрупкий момент доверия.
«Спасибо, — тихо сказал он. — Что рассказала. Это… многое объясняет. Про меня, про нас».
«Я не жду жалости, — быстро ответила она, снова отгораживаясь, но теперь это была слабая, почти прозрачная стена. — Это просто факт. Обстоятельство. Как твой старый рояль».
«Я знаю, — кивнул Марк. — И я не жалею. Мне… грустно. Грустно, что музыка, которая должна приносить радость, стала для тебя источником такого страха. Как будто ты всю жизнь играла не для людей, а для одного человека в первом ряду, который никогда не аплодирует».
Его слова попали точно в цель. Алиса содрогнулась, как от порыва холодного ветра. Именно так. Всё было именно так. Она играла для одного человека. И аплодисменты зала ничего не значили, если в них не было его молчаливого одобрения.
«А что, если… — начал Марк с предельной осторожностью, — что если на этом конкурсе сыграть не для него?»
Она резко подняла на него глаза. «Что?»
«Нет, я серьёзно. Ты сказала, что моя музыка для тебя — вызов. А что, если наш дуэт — это шанс для тебя сделать вызов самому себе? Не для того чтобы разочаровать маэстро, а чтобы… доказать самому себе, что ты можешь быть не только безупречной. Что ты можешь быть живой. И что это — не предательство, а эволюция. Мы же договорились: твоя структура, моё чувство. А вдруг вместе мы сможем создать такую музыку, перед которой он не сможет просто молча разочароваться? Музыку, в которой будет и твоя безупречная техника, и… ну, моя душа, что ли. Такую, чтобы ему пришлось её почувствовать, а не просто оценить».
Алиса смотрела на него, широко раскрыв глаза. Эта мысль была настолько чудовищно революционной, что её мозг отказывался её обрабатывать. Сыграть не для одобрения учителя? Сделать что-то, что он, возможно, не поймёт? Это было страшнее, чем проиграть.
Но где-то очень глубоко, в том самом месте, откуда ночью тянулась к звукам его рояля, что-то слабо, но настойчиво забилось в ответ. Маленький, задавленный голос, который шептал: «А почему бы и нет?»
Она не сказала «да». Она не сказала ничего. Она просто снова опустила взгляд в кружку, но её лицо выражало не страх, а интенсивную, почти болезненную работу мысли.
Марк не давил. Он снова взял гитару и тихо наиграл ту самую мелодию — тему из «Осенней симфонии». Но сыграл её нежно, мягко, как колыбельную. Не как призыв к бою, а как напоминание: музыка может быть и такой. Безопасной. Принимающей.
Алиса слушала. И впервые за много лет её страх, этот вечный спутник, отступил на шаг. Не исчез. Просто перестал быть единственным, что она слышала. Потому что теперь рядом был кто-то, кто знал её секрет. И, зная его, не счёл её слабой. А, наоборот, предложил руку, чтобы сделать этот страх своим союзником.
Она подняла голову. «Завтра, — сказала она своим обычным, деловым тоном, но в нём появилась какая-то новая, твёрдая нота. — Завтра мы работаем над кульминацией. И я хочу попробовать сыграть её… не так, как меня учили. С твоими «вздохами». Но только если структура будет безупречной».
Марк улыбнулся. Это была не победа. Это был мост, перекинутый через пропасть страха. И он знал, что по нему можно будет пройти только вместе.
«Договорились, — сказал он. — Безупречная структура. И живые вздохи».
Секрет был раскрыт. Теперь он принадлежал не только ей. Он стал их общим достоянием. И их общим оружием.