“Скажи мне, кто пишет историю, и я скажу тебе, как она будет звучать”, — эти слова, приписываемые Наполеону, как нельзя лучше отражают суть исторического повествования о войне 1812 года. Великие события всегда порождают великие мифы — это неизбежно. Но в случае с Отечественной войной мифотворчество достигло поистине эпических масштабов, и многие из этих мифов живы по сей день.
Когда уходят в прошлое грохот пушек и звон сабель, начинается не менее ожесточенная битва — за интерпретацию событий, за право называть победителей и побежденных, героев и предателей. В этой битве оружием становятся перо историка, кисть художника, резец скульптора. И в этой войне за историческую память о 1812 годе были свои победы и поражения, свои герои и антигерои.
Первые летописцы: создание канона
Первые попытки осмыслить события войны начались буквально по горячим следам. Еще тлели угли московских пожарищ, а поэты и публицисты уже создавали образ народной войны, который впоследствии станет каноническим.
“Мы не должны забывать, что историю 1812 года начали писать уже в 1812 году”, — отмечал историк Андрей Безотосный. — “Первыми авторами стали участники событий, и их видение неизбежно было эмоциональным, пристрастным, иногда намеренно героизированным”.
Государственная версия событий формировалась стремительно. Уже в манифесте от 25 декабря 1812 года Александр I заложил основу официального нарратива: победа над Наполеоном трактовалась как проявление божественного промысла и результат единения всех сословий под скипетром мудрого монарха.
“Неслыханные доселе подвиги, неимоверные труды, неисчислимые пожертвования… приобрели вам благодарность отечества и славу в потомстве”, — писал император в обращении к народу. Так рождался главный миф о войне 1812 года — миф о всенародном сопротивлении захватчикам.
Федор Глинка, поэт и офицер, в своих “Письмах русского офицера” создал образ войны, который станет хрестоматийным: “Не только солдаты, но все крестьяне, жены их, старики и дети, воспламенились такою ненавистью к врагам и такою любовью к родине, что невозможно описать”.
Эта версия быстро стала официальной. Но была ли она в полной мере правдивой?
“Всенародное сопротивление действительно имело место, но оно не было повсеместным и организованным сверху, как это часто описывалось позже”, — говорит современный историк Владислав Назаров. — “Были губернии, где партизанское движение действительно приняло массовый характер. Но были и такие, где крестьяне сотрудничали с французами, продавали им продовольствие, служили проводниками”.
“Гений Кутузова” против “нерешительности фельдмаршала”
Одним из ключевых мифов войны 1812 года стал образ фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова как безупречного национального героя и гениального стратега. Этот миф начал формироваться еще при жизни полководца, но окончательно кристаллизовался уже после его смерти.
Денис Давыдов, знаменитый партизан и талантливый литератор, создал в своих записках образ мудрого Кутузова, который с самого начала имел четкий план отступления вглубь России, заманивания Наполеона и последующего его разгрома.
“Кутузов явился к армии не для того, чтобы защищать и спасать Москву, которую, вероятно, в мыслях своих он уже отдал неприятелю, но для того, чтобы спасти Россию”, — писал Давыдов, создавая образ дальновидного стратега.
Однако реальность была гораздо сложнее. Военный историк Александр Михайловский-Данилевский, адъютант Кутузова, в своих мемуарах приводил совсем иную картину: “Фельдмаршал искренне надеялся отстоять Москву. Когда на военном совете в Филях большинство генералов высказались за оставление города, на глазах Кутузова были слезы. Он сказал тогда: ‘Я отвечаю перед Богом, перед отечеством и перед потомством’”.
Представление о том, что оставление Москвы было частью заранее продуманного плана — один из самых устойчивых мифов о войне 1812 года.
“Ни в одном из писем Кутузова периода до Бородинской битвы нет даже намека на планируемое оставление Москвы”, — подчеркивает историк Олег Соколов. — “Напротив, в переписке с императором он неоднократно обещал защищать первопрестольную до последней капли крови”.
После смерти Кутузова в 1813 году началось формирование его культа. При Николае I фельдмаршал был канонизирован как идеальный русский полководец. Уже тогда были заложены основы мифа, который достигнет своего апогея в советское время, особенно во время Великой Отечественной войны.
В 1940-е годы Сталину потребовался исторический пример победоносного русского полководца. Кутузов идеально подходил на эту роль. В 1942 году был учрежден орден Кутузова трех степеней, а в 1943-44 годах вышла книга академика Евгения Тарле “Михаил Кутузов — великий русский полководец”, создавшая окончательный агиографический образ.
“Советская историография создала образ непогрешимого Кутузова, чья стратегия была безупречной от начала до конца”, — отмечает современный историк Виктор Безотосный. — “Реальный Кутузов был гораздо сложнее — с сомнениями, ошибками, противоречиями, но от этого не менее великим”.
Французская версия: “генерал Мороз” и непредсказуемая Россия
Если в России формировался миф о всенародной войне и гениальной стратегии Кутузова, то во Франции создавалась своя версия событий 1812 года. Ключевым элементом этой версии стал “генерал Мороз” — представление о том, что именно суровая русская зима, а не действия российской армии, стала главной причиной краха наполеоновского нашествия.
Сам Наполеон активно способствовал распространению этой легенды. В своих мемуарах, надиктованных на острове Святой Елены, он утверждал: “Не русские победили нас. Мы сами себя победили. Нас погубили мороз, неожиданная зима и непредусмотрительность”.
“Франции было психологически легче принять поражение от стихии, чем от противника”, — отмечает французский историк Мари-Пьер Рей. — “Миф о ‘генерале Морозе’ давал французам утешительное объяснение случившегося: не русская армия победила Великую армию, а непредсказуемый русский климат”.
Однако факты говорят о другом. Массовая гибель французских солдат началась задолго до наступления холодов. Уже к моменту вступления в Москву Великая армия потеряла около половины своего состава от болезней, голода и боевых действий.
“Самый страшный мороз ударил только в ночь с 5 на 6 ноября по старому стилю, когда армия Наполеона уже находилась в полном отступлении”, — пишет историк Андрей Земцов. — “К тому моменту от 600-тысячной армии осталось около 100 тысяч боеспособных солдат. Это произошло не из-за холода, а из-за проблем со снабжением, потерь в сражениях и дезертирства”.
Еще один французский миф — представление о русских как о “варварах”, которые сами сожгли свою столицу. Граф Сегюр в своих мемуарах “История Наполеона и Великой армии в 1812 году” создал образ фанатичного губернатора Ростопчина, который из патриотического фанатизма предал город огню.
“Ростопчин хотел заманить нас в Москву, чтобы уничтожить. Он подготовил этот пожар заранее, как новый Нерон”, — писал Сегюр. Эта версия долгое время доминировала в европейской историографии.
На самом деле причины московского пожара были гораздо прозаичнее. Большинство современных историков сходятся во мнении, что пожар начался стихийно из-за грабежей и отсутствия пожарных команд, которые покинули город вместе с большей частью населения.
“Никаких документальных свидетельств о приказе Ростопчина поджечь Москву не существует”, — подчеркивает историк Александр Мартин. — “Это была удобная легенда для обеих сторон: французы могли обвинять русских в варварстве, а русские — видеть в этом акт патриотического самопожертвования”.
Бородинская битва: победа или поражение?
Интерпретация результатов Бородинского сражения — одно из самых ярких проявлений исторического мифотворчества. В России с самого начала утвердилась версия о моральной победе русской армии, несмотря на последовавшее отступление и сдачу Москвы.
“Французы показали себя достойными одержать победу, а русские — быть непобедимыми”, — эта красивая формула генерала Ермолова стала классической.
Лев Толстой в романе “Война и мир” закрепил в общественном сознании образ Бородина как победы духа русской армии: “Нравственная сила французской атакующей армии была истощена… Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, — а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным”.
Наполеон, в свою очередь, всегда настаивал на своей победе в этом сражении: “Битва под Москвой была одной из тех, где я проявил наибольшее искусство и где французы заслужили наименьше упреков”, — писал он в мемуарах.
Современные историки предлагают более взвешенный взгляд. “С точки зрения военной науки, Бородинское сражение было тактической победой французов, но стратегическим успехом русских”, — считает военный историк Алексей Васильев. — “Наполеон не смог разгромить русскую армию, что было его главной целью. Хотя русские оставили поле боя, они сохранили свои основные силы и боевой дух”.
Интересно, что со временем интерпретация Бородина менялась даже в официальной российской историографии. Если при Александре I и Николае I говорили о “нерешительном сражении”, то к 100-летнему юбилею в 1912 году Бородино уже однозначно трактовалось как победа.
“Юбилейные торжества 1912 года, проходившие с невиданным размахом, окончательно закрепили в массовом сознании миф о Бородинской победе”, — отмечает историк Ольга Елисеева. — “К тому времени это уже была не просто историческая оценка, а важный элемент национальной идентичности”.
Крестьянская война: преувеличения и умолчания
Партизанское движение и народная война — еще одна сфера, где мифотворчество достигло особого размаха. В официальной российской историографии XIX века, а затем и в советской, всячески подчеркивался всенародный характер сопротивления захватчикам.
“Вся губерния наша восстала. Дубины и вилы заменили ружья и сабли. Тысячи поселян, вооруженные чем попало, выступили против врага”, — писал партизан Денис Давыдов.
Но насколько массовым было это движение? Современные исследования показывают гораздо более сложную картину.
“Партизанское движение было активным в основном в районах, непосредственно затронутых боевыми действиями”, — указывает историк Александр Горбунов. — “В Смоленской, Московской, Калужской губерниях оно действительно приняло массовый характер. Но на большей части территории России крестьяне продолжали заниматься своими обычными делами”.
Еще один аспект, о котором предпочитали умалчивать дореволюционные, а затем и советские историки, — крестьянские восстания против помещиков, вспыхнувшие во время войны. В условиях безвластия и хаоса крестьяне нередко обращали свой гнев не только против захватчиков, но и против собственных господ.
“В Пензенской, Тамбовской, Воронежской губерниях произошли массовые выступления крестьян, которые отказывались платить подати и выполнять повинности”, — отмечает историк Борис Миронов. — “Эти события долгое время замалчивались, так как они не вписывались в картину всенародного единения перед лицом врага”.
Роль женщин: забытые героини
История войны 1812 года долгое время была преимущественно мужской историей — генералов, офицеров, солдат. Роль женщин в этих событиях оставалась в тени, хотя она была значительной.
“Война 1812 года стала первым масштабным конфликтом, в котором русские женщины активно участвовали не только как сестры милосердия, но и с оружием в руках”, — отмечает историк Юлия Хмелевская. — “Надежда Дурова, Василиса Кожина, Шарлотта Крюднер — лишь немногие из тех, кто заслуживает памяти”.
Образ “кавалерист-девицы” Надежды Дуровой, служившей в армии под именем Александра Александрова, стал практически единственным широко известным примером женского участия в войне. Но таких случаев было гораздо больше.
“В архивах сохранились упоминания о десятках женщин, которые с оружием в руках участвовали в боях, возглавляли крестьянские отряды, служили разведчицами”, — говорит историк Елена Вишленкова. — “Их истории долгое время оставались на периферии исторической памяти, не вписываясь в традиционный патриархальный нарратив”.
Восстановление этих забытых страниц истории началось только в конце XX — начале XXI века, когда гендерный подход в исторической науке получил признание.
Сколько было сожжено деревень?
Тактика “выжженной земли”, приписываемая русскому командованию, — еще один устойчивый миф войны 1812 года. Согласно этому мифу, русские целенаправленно уничтожали собственные города и деревни, чтобы лишить противника продовольствия и крова.
“При отступлении нашей армии деревни предавались огню, запасы уничтожались, колодцы засыпались. Такова была воля командования”, — писал в своих воспоминаниях офицер Федор Глинка.
Однако документы свидетельствуют, что системной политики сжигания населенных пунктов не было. Более того, Кутузов в своих приказах требовал бережного отношения к имуществу крестьян.
“Миф о выжженной земле был выгоден обеим сторонам”, — считает историк Владимир Лапин. — “Для русских это был символ самопожертвования, для французов — доказательство русского ‘варварства’. На самом деле большинство деревень были сожжены не по приказу командования, а самими французскими фуражирами или в результате боевых действий”.
История как инструмент политики
История войны 1812 года неоднократно переписывалась в соответствии с политической конъюнктурой. При Николае I акцент делался на верноподданнических чувствах народа и мудрости монарха. В советский период подчеркивалась роль народных масс и замалчивался религиозный фактор. В постсоветское время маятник качнулся в сторону признания заслуг дворянства и православной церкви.
“Каждая эпоха создает свою версию войны 1812 года”, — отмечает историк Андрей Левандовский. — “Это неизбежно, поскольку историческая наука никогда не бывает полностью свободной от идеологии. Задача современных исследователей — стремиться к максимально объективному анализу, учитывающему все факторы и точки зрения”.
К 200-летию Отечественной войны в 2012 году российское общество пришло с более взвешенным и многогранным пониманием тех событий. Современные исследователи стремятся отделить мифы от реальности, не умаляя при этом подлинного героизма участников войны.
“Очищение исторической памяти от мифов не означает ее обеднения”, — подчеркивает историк Андрей Исэров. — “Напротив, реальная история войны 1812 года, со всеми ее противоречиями и неоднозначностями, оказывается гораздо интереснее и поучительнее, чем лакированная официозная версия”.
Человеческое измерение истории
За громкими фразами о “всенародной войне”, “гениальной стратегии” и “божественном промысле” часто теряется человеческое измерение событий 1812 года — судьбы конкретных людей, их чувства, мотивы, страдания.
“Война 1812 года была не только столкновением армий и держав, но и личной трагедией для миллионов людей”, — напоминает историк Елена Вишленкова. — “За каждой цифрой потерь стоят человеческие судьбы, разрушенные семьи, несбывшиеся надежды”.
Письма и дневники участников войны дают нам возможность услышать подлинные голоса эпохи, не искаженные последующим мифотворчеством.
“Вчера похоронили Петра. Пуля французская прошла навылет через грудь. Умер, не приходя в сознание. Все плачут. Я не могу. Внутри пусто”, — писала в дневнике Мария Волконская, потерявшая брата при Бородине.
“Мы зашли в деревню, где ночевали французы. Изба сгорела дотла. Возле колодца сидела старуха с тремя малыми детьми. Муж убит, сын в ополчении, невестка умерла от горячки. Кто о них позаботится? Война — не только слава и подвиги”, — это строки из дневника армейского священника Иоанна Скворцова.
Эти личные свидетельства напоминают нам, что за великими историческими событиями всегда стоят обычные люди с их страхами, надеждами и повседневными заботами.
Заключение: история и память
История войны 1812 года продолжает формироваться и сегодня. Новые исследования, публикация ранее неизвестных документов, применение междисциплинарных подходов позволяют увидеть знакомые события в новом свете.
“Мы никогда не узнаем, ‘как было на самом деле’”, — говорит историк Андрей Зорин. — “Но мы можем приблизиться к пониманию прошлого, если будем критически относиться к источникам, учитывать различные перспективы и помнить о человеческом измерении исторических событий”.
Отечественная война 1812 года остается одним из ключевых эпизодов российской истории, важнейшей частью национальной идентичности. Но подлинное уважение к прошлому проявляется не в создании новых мифов, а в стремлении понять его во всей сложности и противоречивости.
“История — не икона, перед которой можно только благоговейно молчать”, — заключает историк Борис Миронов. — “Это живой диалог с прошлым, который каждое поколение ведет заново, задавая свои вопросы и получая свои ответы”.
И в этом диалоге с эпохой 1812 года нам еще предстоит услышать много нового — голоса забытых героев, неизвестные факты, неожиданные повороты событий. История продолжается, пока мы помним о прошлом и стремимся его понять.