Обещала себе, никогда. Никогда не буду улыбаться вот так, губы растянуты, глаза пустые. Эта улыбка говорила «всё хорошо» так громко, что заглушала любой крик внутри. Мне сорок два. Вчера я поймала её на своём лице. В зеркале. После вопроса мужа.
Зеркало в крошках
Это началось не с дневника. Это началось с крошек на столе.
Я протирала кухонный стол после ужина. Круговыми движениями, будто затирая след. И вдруг моя рука замерла, ладонь лежала на столешнице ровно, пальцы слегка расставлены, мизинец подогнут. Поза заученной, усталой нежности. Поза моей матери, когда она сидела за этим же столом тридцать лет назад и смотрела в окно, за которым ничего не происходило.
Я одёрнула руку, будто обожглась.
– Всё нормально? – спросил муж из гостиной, не отрываясь от телефона.
Голос был ровный, фоновый. Как у отца.
– Да, – ответила я. И услышала. Не свой голос. Её интонацию. Лёгкий, придушенный выдох в конце, который должен был звучать как беззаботность, а звучал как капитуляция.
Сердце ёкнуло один раз, тупо и глухо. Я продолжила вытирать стол. Аккуратнее. Бездумнее.
С тех пор я ловила себя на мелочах. На том, как вздыхала, поднося чашку ко рту. На фразе «ну что поделаешь», которая выскакивала сама, когда дочь жаловалась на двойку. На привычке грызть губу именно с левой стороны. Я будто разучивала роль по чужой, давно списанной в утиль пьесе. И играла её всё убедительнее.
Особенно с мужем.
Он что-то рассказывал про работу, про какую-то несправедливость начальника. Раньше я бы возмутилась, предложила план действий, затеяла спор. Теперь я кивала. Смотрела на него и кивала. Улыбалась той самой улыбкой.
– Ты как-то… спокойно к этому относишься, – заметил он однажды. В его глазах было не облегчение. Было лёгкое недоумение. Как будто он разговаривал с приятной, но немного чужой женщиной.
– Всё будет хорошо, – сказала я автоматически. Мамина мантра.
Он пожал плечами и ушёл смотреть телевизор. Его плечи, округлые, немного ссутуленные, вдруг напомнили плечи моего отца на тех редких фотографиях, где они с мамой были вместе. Та же усталость. То же молчаливое согласие не раскачивать лодку, в которой, кажется, уже всё равно никто не хочет плыть.
Вечером, после того как все легли, я не выдержала. Подошла к шкафу на антресолях, где годами пылилась картонная коробка с надписью «Мамины старые вещи». Она отдала её мне год назад, перед переездом в маленькую квартирку. «Выбросишь что ли», – сказала тогда, не глядя в глаза.
Чернильная эхо-камера
Пахло пылью и затхлостью старой бумаги. Фотографии, открытки, мои детские рисунки. А на самом дне – тетрадь в потрёпанном зелёном переплёте. Дневник.
Руки стали холодными. Я взяла тетрадь, села на пол в луже желтоватого света от торшера. Открыла наугад.
«10 марта 1987.
Сегодня снова спрашивал, не устала ли я. Голос какой-то виноватый. Я улыбнулась. Сказала, что всё хорошо. Он так обрадовался, сразу пошёл телевизор смотреть. А я потом мыла посуду и плакала. Но тихо. Чтобы никто не услышал.»
Воздух выветрился из лёгких. Я лихорадочно пролистала дальше.
«15 мая 1987.
Лена (моя дочь, мне!) сегодня упала, разбила коленку. Кричала так, что сердце разрывалось. А я… я сказала ей: «Не плачь, всё пройдёт». И улыбнулась. Боже, я улыбнулась своему плачущему ребёнку. Кто я такая?»
Глаза бегали по строчкам, выхватывая знакомые фразы, знакомые ситуации. Её раздражение на шумную «неидеальность» дочери. Её ощущение себя служанкой в собственном доме. Её решение молчать, чтобы «сохранить мир». Её улыбка. Всегда эта проклятая улыбка.
Я читала свою жизнь. Слово в слово. Только почерк другой и даты – три десятилетия назад.
В горле встал ком, твёрдый и колючий. Я обхватила колени руками, прижала к ним лоб. В ушах стоял звон. Это был не ужас, а какое-то оцепенение. Пустота, в которой отдавалось эхо. Эхо её шагов, которые теперь были моими шагами. Эхо её молчания, которое стало моим языком.
Я не стала матерью. Я стала её продолжением. Её улыбка, моя. Её поражение, моё.
И тут, сквозь гул в голове, всплыло другое лицо. Дочь. Вчера. Она рассказывала, как учительница незаслуженно сделала ей замечание при всём классе. И в конце, уже задвигая стул, она бодро так сказала: «Да ничего страшного, в общем-то». И улыбнулась. Коротко, напряжённо. Уголки губ вверх, глаза непроницаемо-светлые.
Уже.
Разрыв тишины
Телефон был холодным в руке. Я набрал номер, не думая. Слушала длинные гудки. Каждый, как удар сердца.
– Алло? – голос матери, сонный, старческий.
Я молчала. Не могла выдавить ни звука. Дыхание сбилось.
В трубке тоже было молчание. Долгое. Тягучее. Потом тихий, совсем не сонный вздох.
– Ты нашла, да? – спросила она. Без «привет», без удивления. Просто констатацию.
Отбой.
Она знала. Всегда знала, что я найду этот крик, зашифрованный в бытовых записях. Может, даже надеялась. Или боялась.
Я опустила телефон. Муж спал в спальне. Дочь в своей комнате. В доме была идеальная, гробовая тишина. Та самая, которую мы все так «сохраняли».
На кухне, под светом той же лампы, я села за чистый лист бумаги. Не тетрадь. Просто лист. Положила перед собой ручку.
Первая строчка должна была стать щелью в стене. Пробоиной в этом сценарии.
Я выдохнула и написала:
«Сегодня я не улыбнусь».
Ручка замерла над бумагой. Второй строчки не было. Только пустота, на которую давили стены дома, дыхание спящих, тяжесть тридцати лет, отлитая в форму одной улыбки.
Я отложила ручку. Не смогла.
Но лист так и остался лежать на столе. Белый, немой, неприкрытый. С одной-единственной строчкой, которая ждала продолжения. Которая, возможно, так его и не дождётся. Но уже не даст просто взять и выбросить его, как ничего не значащую бумажку. Он лежал там. Как обвинение. Как приговор. Как едва различимый, но уже прочерченный путь к выходу из комнаты с эхом.
Эта история — одна из многих. Каждый день новая семейная тайна. Подписывайтесь, чтобы не пропустить.