— Проходи, Мам, мы как раз ужинать собираем.
Катя придержала дверь, пропуская Нину Викторовну в узкую прихожую старой «сталинки». Женщина быстро скинула дублёнку, повесила её на старый резной крючок и тут же потянулась к внуку:
— Артёмка! Иди сюда, мой хороший!
Мальчишка лет пяти с разбегу влетел в объятия бабушки. Та прижала его к себе, зарылась носом в макушку, вдыхая запах детского шампуня и уличной пыли.
— Ну рассказывай, как там в группе? Что сегодня было интересного?
— Мы строили крепость из кубиков! Самую большую! И я был главным инженером!
— Вот это да… — Нина Викторовна засияла. — Настоящий строитель, как папа.
Из коридора вышел Стас. Шёл медленно, держась за стену, правая нога заметно подволакивалась. На лице — привычная уже маска сдержанного напряжения.
Нина Викторовна посмотрела на зятя ровно столько, сколько требовалось этикет.
— Добрый вечер.
— Добрый.
Катя почувствовала, как воздух в прихожей сразу потяжелел, и поспешила на кухню — раскладывать жареную картошку с грибами по тарелкам.
За столом разговаривали в основном с Артёмом. Нина Викторовна спрашивала про воспитательницу, про новую развивашку по робототехнике, подкладывала внуку самые румяные кусочки. На Стаса почти не смотрела.
Стас ел молча, глядя в тарелку. Катя видела, как побелели костяшки его пальцев на вилке.
Через пятнадцать минут он отодвинул стул.
— Спасибо. Я, пожалуй…
— А колено как? — бросила Нина Викторовна, не поднимая глаз от тарелки Артёма.
Стас замер в дверном проёме.
— Терпимо. Ходить уже почти нормально.
— А когда в гараж вернёшься? Или хотя бы диспетчером?
— Пока нельзя. Врач сказал — минимум ещё четыре месяца без нагрузки на сустав.
— Четыре месяца… — Нина Викторовна тонко поджала губы. — Ну-ну.
Стас ушёл, тихо прикрыв дверь в маленькую комнату, которую они переделали под спальню на первом этаже после аварии.
Катя дождалась, пока Артём убежит в свою комнату к конструктору, и только тогда повернулась к матери.
— Мам, не надо.
— А что «не надо»? — Нина Викторовна подняла брови. — Я же молчу почти. Только спросила.
— Ты не просто спросила. Ты каждый раз спрашиваешь одно и то же, одним и тем же тоном.
Мать вздохнула — долго, театрально.
— Катюш, семь месяцев. Семь. Он практически не ходит. Ты тянешь семью, ребёнок в продлёнке до восьми вечера, а он… что он делает целыми днями, кроме того, что смотрит в потолок?
— Он делает ЛФК по три часа в день. И онлайн-курс по диагностике ходовой проходит. Чтобы потом, когда разрешат, сразу в работу вернуться на более лёгкие позиции.
— Ага. А жить пока на что? На твои восемнадцать тысяч чистыми в маленькой бухгалтерии?
Катя стиснула зубы так, что свело скулы.
— Мы справляемся.
— Справляетесь? — Нина Викторовна грустно усмехнулась. — Ты похудела на десять килограмм, Катя. Десять. У тебя синяки под глазами размером с пятак. Когда ты в последний раз спала больше пяти часов?
Катя отвернулась к раковине.
— Я справлюсь.
— А я не хочу, чтобы ты «справлялась». Я хочу, чтобы ты жила.
Мать подошла ближе, заговорила тише, почти заговорщически:
— Помнишь Серёжу Маркина? Который в классе за тобой увивался?
Катя резко обернулась.
— Мам…
— Да послушай! У него сейчас своё дело — сеть кофеен формата «кофе с собой». Семь точек уже по области. Жена два года назад ушла, детей нет. Он спрашивал о тебе буквально на прошлой неделе.
Катя почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Хороший, спокойный, обеспеченный мужчина. И он тебя до сих пор помнит. А главное — он может дать тебе и Артёму нормальную жизнь. А не эту… выжидательную позицию.
Катя долго смотрела на мать. Потом очень тихо спросила:
— То есть ты предлагаешь мне уйти от мужа, потому что он семь месяцев восстанавливается после того, как его мотоцикл на трассе снёс пьяный дальнобойщик?
Нина Викторовна отвела взгляд.
— Я предлагаю подумать о будущем. О своём. О сыне.
— Мой сын любит своего отца. И я люблю своего мужа. И точка.
Мать подняла руки, словно сдаваясь.
— Хорошо. Я всё сказала. Больше не буду.
Но через четыре дня она всё-таки позвонила.
— Катюш, приезжай, пожалуйста. Мне нужно старый сервант разобрать, одной тяжело. Артёма тоже бери, я пирог с яблоками испекла, его любимый.
Катя колебалась ровно десять секунд.
«Может, и правда пора мириться. Хватит войны».
В воскресенье после обеда она с сыном приехала в материнскую двушку.
Запах яблочного пирога ударил в нос ещё в подъезде.
Дверь открыла улыбающаяся Нина Викторовна.
— Заходите-заходите!
А на кухне, за столом, уже сидели трое: пожилая женщина в жемчужном свитере, молодой мужчина лет тридцати восьми в кашемировом джемпере и… сам Серёжа Маркин. Постаревший, посолидневший, но всё тот же мягкий взгляд из школьных времён.
Катя замерла на пороге.
Артём тут же потянул носом:
— Ммм, пирог!
— Сейчас, сейчас, солнышко, — засуетилась Нина Викторовна. — Сейчас всем нальём чайку.
Катя медленно повернулась к матери.
— Серьёзно?
— Ну что ты сразу в штыки? Люди просто зашли в гости. Случайно.
Серёжа встал, улыбнулся тепло, без напора.
— Привет, Катя. Рад тебя видеть. Правда рад.
Она ничего не ответила. Просто взяла сына за руку.
— Артём, одеваемся. Мы уходим.
— Но пирог же…
— Дома испечём. Пойдём.
Нина Викторовна догнала их уже в коридоре, схватила за рукав.
— Ты что делаешь?! Меня перед людьми позоришь!
— А ты меня перед мужем позоришь, — Катя говорила очень тихо, почти шёпотом. — И перед сыном. И передо мной самой.
Она выдернула руку, застегнула куртку Артёму и вышла, не оборачиваясь.
Дома Стас встретил их вопросительным взглядом.
— Ну как там сервант?
Катя поставила сумку на пол.
— Серванта не было. Был Серёжа Маркин. И сцена из девяностых — «смотрины невесты».
Стас долго молчал. Потом спросил одними губами:
— И что ты?
— Сказала, что ухожу. И ушла.
Он кивнул. Один раз. Медленно.
Вечером, когда Артём уже спал, Стас вышел на кухню на костылях. Сел напротив Кати.
— Я слышал, как ты вчера ночью плакала в ванной.
Катя опустила глаза.
— Извини.
— Не извиняйся. Просто… скажи честно. Тебе очень тяжело?
Она подняла на него взгляд — честный, мокрый.
— Очень. Но не потому, что ты не работаешь. А потому, что я вижу, как тебе больно. И я ничего не могу с этим сделать.
Стас протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей.
— А если я скажу, что Димон предложил мне вести техотдел удалённо? Пока на полставки. А потом, если колено потянет — уже в цех, но только на приёмку и инструктаж. Без подъёмников и ям.
Катя замерла.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Зарплата, конечно, не прежняя. Но уже не ноль.
Она вдруг заплакала — тихо, без всхлипов, просто текли слёзы по щекам.
Стас встал, обошёл стол, притянул её к себе, опираясь на столешницу.
— Катя… я обещаю. Я встану. Не быстро. Но встану. И больше никогда не заставлю тебя выбирать между матерью и семьёй.
Она уткнулась ему в грудь.
— Я уже выбрала. Давно.
Через неделю они вместе сказали Артёму, что скоро у него появится маленький братик или сестрёнка.
Мальчик сначала замер, потом закричал так громко, что соседи снизу постучали по батарее.
А ещё через два месяца Стас впервые за восемь месяцев самостоятельно спустился и поднялся по лестнице на третий этаж — без костылей, держась только за перила.
Катя стояла внизу и смотрела вверх, на мужа, который очень медленно, но уверенно шёл к ней.
И впервые за всё это время ей не было страшно смотреть в завтра.
Потому что завтра уже началось.