Глава 7. Неловкость
Она стояла под душем в его ванной, смывая с себя пот, запах его кожи и свои слезы. Вода была горячей, почти обжигающей, но тело, заново открытое, требовало интенсивных ощущений. Она мылилась, и пальцы, скользя по животу, по внутренней стороне бедер, натыкались на места, которые он только что целовал. Кожа там все еще пульсировала памятью. Она закрыла глаза, прислонилась лбом к кафельной плитке, и ее снова накрыла волна стыда. Не того острого, жгучего, а тихого, растерянного. Боже, что я делала? Я кричала. Я плакала. Я была неконтролируема. Он думает, что я ненормальная.
Когда она вышла, завернувшись в его большое банное полотенце, он уже был на кухне. Слышался звук взбиваемых яиц и запах кофе. Он стоял у плиты в тех же боксерах, босиком, спина напряжена. Увидев ее, он улыбнулся, но в улыбке была легкая натянутость.
— Омлет будет через пять минут, — сказал он. — Садись.
Она села за кухонный стол, укутавшись в полотенце, как в доспехи. Пространство между ними, такое малое и теплое час назад, теперь казалось пропастью. Что теперь говорить? «Спасибо, это было потрясающе»? Звучало бы пошло. Молчать? Невыносимо.
Он поставил перед ней тарелку с омлетом, сел напротив. Ели в тишине, нарушаемой только звоном вилок. Ей казалось, что он видит сквозь полотенце все ее недостатки, которые не разглядел в пылу страсти. Растяжки на груди. Морщины на шее. Все.
— Марина, — начал он наконец, откладывая вилку. — Ты… в порядке?
Вопрос был искренним, но от него стало еще хуже. «В порядке» — это как? Только что у нее был самый сильный оргазм в жизни, а теперь она чувствует себя так, будто ее раздели донага на людной площади.
— Да, — сказала она, глядя в тарелку. — Просто… все было очень интенсивно.
— Для меня тоже, — тихо признался он. Он провел рукой по лицу. — Слушай, я… я не хотел, чтобы ты чувствовала себя неловко. Я просто… я видел, как ты откликаешься, и потерял голову.
«Потерял голову». Значит, это был не продуманный план, не милосердное исполнение супружеского долга. Он тоже вышел из-под контроля. Это немного успокаивало.
— Я не чувствую себя неловко, — солгала она. — Я просто… не привыкла.
Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонью. Его прикосновение было твердым, теплым.
— Я тоже не привык. К такому. К… глубине.
Они снова замолчали, но напряжение начало медленно рассеиваться, растворяясь в этой странной, разделенной уязвимости.
Когда она собралась уходить, одеваясь в ту же вчерашнюю одежду, он остановил ее у двери.
— Когда я снова увижу тебя? — спросил он. Не «увидимся ли», а «когда». В его голосе слышалась неуверенность, которую она уловила сразу. Он тоже боялся. Боялся, что она сбежит.
И ее старый страх, верный товарищ, тут же поднял голову: «Скажи, что занята. Скажи, что нужно подумать. Возьми паузу, пока не поздно».
Но новый голос, робкий, едва окрепший после утра, сказал иначе. Этот голос принадлежал телу, которое все еще сладко ныло и помнило каждое прикосновение.
— Я свободна завтра вечером, — сказала она. — Если ты…
— Я свободен, — быстро перебил он. — Я буду счастлив тебя видеть.
Он не стал целовать ее на прощание, только крепко сжал ее руку. Это было правильно. Любой поцелуй сейчас мог бы быть истолкован превратно, мог бы спугнуть хрупкое перемирие, которое они заключили за завтраком.
Дома ее ждала тишина, но теперь она была другой. Ранее пустая, теперь она была наполнена эхом. Эхом ее собственных стонов, шепота его голоса, памяти о том, как ее тело выгибалось в его руках. Она ходила по квартире, пытаясь вернуться к привычным ритуалам, но они казались плоскими, бессмысленными. Полить цветы? Они казались ей теперь какими-то безжизненными. Проверить почту? Какие-то цифры и графики.
Она легла на диван и накрылась пледом, тем же, под которым они с Денисом смотрели фильм. И тут ее накрыло. Не стыд. А горе. Глубокое, тихое, тоскливое горе по всем тем годам, которые она прожила, запертая в этом теле-футляре. По всем тем прикосновениям, которых не было. По всем тем тихим ночам, когда она убеждала себя, что ей «это» не нужно. Она плакала, не сдерживаясь, рыдая в подушку, выплакивая целую эпоху самоотречения.
Потом плач сменился странным, почти яростным спокойствием. Она встала, подошла к зеркалу в полный рост в спальне. Смотрела на себя долго и пристально. Не оценивая. Просто видя. Видя женщину с влажными от слез глазами, с распухшими губами, с грудью, которая тяжело дышала под свитером. Она видела все то, что видела всегда: следы времени, усталость, жизнь, прожитую не всегда бережно. Но теперь она видела и кое-что еще. Отблеск. Тот самый, что заметила Ира. Мягкость. И что-то дикое, почти неукротимое, глубоко в глазах.
Она сняла свитер, потом блузку, потом все остальное. Встала перед зеркалом обнаженной. И не отвернулась. Она смотрела на свое тело — на грудь, опустившуюся после кормления, на шрам от аппендицита, на все те «несовершенства». И впервые не думала, как бы это скрыть. Она думала: «Это меня целовали. По этому месту водили губами. Это тело откликалось, трепетало, жило».
Она прикоснулась к своему отражению, положила ладонь на холодное стекло.
— Прости, — прошептала она своему отражению. — Прости, что запрещала тебе. Прости, что стыдилась.
Вечером она написала Денису. Не о чувствах. О чем-то простом.
«Спасибо за завтрак. Омлет был отличным.»
Он ответил почти сразу:
«Тебе спасибо, что пришла. Я уже скучаю по тебе. И немного волнуюсь насчет завтра.»
Она улыбнулась. Так, значит, он там, за своим телефоном, переживает те же муки сомнений. Это уравнивало их. Делало их союзниками, а не противниками.
«Я тоже волнуюсь, — призналась она. — Но я хочу прийти.»
«Тогда я буду ждать.»
Она легла спать рано. И перед сном сделала то, чего не делала много лет. Она провела ладонью между ног, не для того, чтобы быстро снять напряжение, а медленно, любопытно, вспоминая его прикосновения. Тело отозвалось немедленно, тепло разлилось по жилам. Она не стала доводить до конца. Просто побыла с этим ощущением. С этим знанием: она способна. Она жива. Она желает.
И в этом не было ничего смешного. Ничего постыдного. Это было просто фактом. Как дыхание.
Неловкость утра не исчезла. Она просто стала частью ландшафта. Частью этой новой, незнакомой, пугающей и восхитительной территории под названием «я и другой». Марина понимала, что завтра будет новым испытанием. Будет снова страх, будет неловкость, будут эти взгляды, полные вопросов.
Но теперь у нее было оружие против старого голоса. Не уверенность даже. А простое, ясное воспоминание о том, как ее тело пело гимн освобождению. И она знала — назад дороги нет. Только вперед. Сквозь стыд, сквозь страх, сквозь неловкость. К чему-то настоящему.