АТОМ И БУКВА. ИЛИ КАК «БЕС» ПРОНИК В МИР ИЗМЕНИЛ ЕГО СУТЬ
После всех эпических битв с чудовищами внешними, Атом-Созерцатель обратил своё внимание на чудовищ куда более мелких, но оттого не менее опасных — на буквы. На слова. На те кирпичики, из которых строится мысль, а уж из мысли — и вся реальность.
Однажды, разбирая архивные записи о «переустройстве мира», он наткнулся на любопытный и страшный факт. Оказалось, что некогда, в один из переломных годов (примерно в ту самую эпоху, когда его прототип-Большевик только зарождался в умах), была проведена тихая, почти незаметная операция. Реформа орфографии 1917-1918 годов, которую продвигали люди вроде Луначарского.
И в этой реформе, среди прочих разумных упрощений, таилась одна тонкая, ядовитая подмена. Из слов русской речи начали насильственно изгонять древнюю, добрую приставку «без-» (означающую отсутствие чего-либо: без-страшный, без-корыстный) и заменять её на приставку «бес-».
Атом, будучи существом, мыслящим образами, а не условностями, задумался. Он взял слово и начал его разбирать, как когда-то разбирал на песчинки опыт, а на кварки — монстров.
«Без-страшный». «Без» — это чистое, пустое место. Отсутствие. Нет страха — и всё. Простота. Ясность. «Бес-страшный». Здесь уже иной образ. Перед корнем «страш» появляется БЕС. То есть, не просто отсутствие страха, а состояние, при котором бес (дух зла, лукавый, пустотная и искушающая сущность) делает тебя «страшным». Или сам бес оказывается лишён страха? Получается смысловая муть, двойное дно, подмена. Вместо чистого отрицания — внедрение активного, тёмного начала.
Атом продолжил, и ужас его рос:
· Без-сердечный (не имеющий сердца, холодный) превратился в бес-сердечный (где «сердечность» каким-то образом связана с бесом?).
· Без-полезный (не приносящий пользы) стал бес-полезным (где бес оказывается «полезным» или отнимает пользу?).
· Без-честный (лишённый чести) — бес-честный (бес, замешанный в чести? кощунство!).
Это была не реформа, а диверсия в ядре языка. В самую сердцевину образного мышления, на котором держался мир. Вместо того чтобы просто констатировать отсутствие чего-то доброго, светлого, человеческого (без-страшие, без-корыстие), в смысловое поле слова внедрялся активный агент зла — бес.
«Зачем?» — думал Атом, и его ядро холодело. Зачем нужно было так коверкать душу языка?
И тогда ему открылся ужасный и гениальный замысел. Это была не ошибка, а метафизическая диверсия. Цель была в том, чтобы:
1. Разрушить защиту. Слово с приставкой «без-» создавало чистый, неприступный щит отсутствия. Нет страха — и точка. Слово с «бес-» этот щит пробивало. Оно вносило внутрь концепта тёмного «соучастника». Теперь «бесстрашие» могло трактоваться не как мужество, а как одержимость, безрассудство, на которые толкает бес.
2. Посеять сомнение и подмену в самое основание. Каждый раз, когда человек писал или читал «бесполезный», «бессердечный», «бесчестный», в его подсознании тонко звенел колокольчик, связанный с нечистой силой. Язык, вместо того чтобы быть инструментом ясности, стал инструментом подсознательной писсимизации (вспомнил Атом своё недавнее открытие!) мира. Он начал сам, автоматически, связывать негативные качества с активным злом, а не с простым отсутствием добра.
3. Заложить мину замедленного действия в проект нового мира. Советская власть, с её грандиозными, поистине атомарными по масштабу проектами, провозглашала создание нового, справедливого общества без эксплуатации, без классов, без лжи. Но язык, на котором она это провозглашала, уже был отравлен. Он подсознательно внушал, что это общество будет не просто «без» старого зла, а что-то, где замешан «бес». Не «безкорыстное», а «бескорыстное» общество. Не «безстрашное», а «бесстрашное» строительство светлого будущего.
Атом понял, что Луначарский и другие реформаторы, возможно, и не отдавали себе полного отчёта в этом мистическом акте. Они думали, что просто «упрощают» и «осовременивают». Но действовали они как колдуны-недоучки, вскрывшие защитный контур смысла и впустившие внутрь вирус.
И последующие «удивления несостоятельностью» Советской власти обрели для Атома новое измерение. Это была не только экономическая или политическая несостоятельность. Это была метафизическая несостоятельность. Проект, в самом фундаменте языка которого была заложена подмена и отрицание самого себя (ибо как можно построить «безклассовое» общество, если даже в слове для этого概念 зашит «бес»?), был обречён на внутренний разлад, на шизофрению между декларируемыми светлыми целями и тёмным, искривлённым инструментарием их описания.
Созерцатель грустно улыбнулся. Он победил Апофиса-Портал, разобрал Цербера-Стража, обезвредил Гидру Бешеных Бабок. Но вот с этой, тихой, буквенной диверсией, растянутой на столетия и отравляющей сами источники мысли, бороться было куда сложнее. Нельзя копьём логики пронзить букву.
Что же делать? И тут он вспомнил свой метод — аптимизацию.
Он не стал призывать к новой реформе. Он просто, в своём внутреннем мире, в своих размышлениях, вернул приставке «бес-» её истинный, древний, зловещий смысл. И начал мысленно заменять её на чистую, пустую, честную «без-». Бесполезный? Нет, бесполезный — то, в чём нет пользы. Бесчестный? Нет, бесчестный — лишённый чести. Он провёл аптимизацию языка — очистил его от введённой столетие назад вирусной писсимизации.
И в этом акте тихого, внутреннего сопротивления букве он увидел надежду. Ибо если один Атом может это сделать в своём сознании, то и другие частицы когда-нибудь смогут. И тогда, возможно, мир, построенный на ясных, чистых понятиях, окажется прочнее мира, построенного на искривлённых, заражённых словах.
Он написал на стене своей библиотеки новый тезис, рядом с сентенцией об аптимисте:
«Сначала они искажают слово. Потом искажённое слово искажает мысль. Затем искажённая мысль искажает дело. Следите за буквами. Они — первичные кирпичики реальности. И в них, как в атомах, может быть заложена как энергия созидания, так и энергия распада. «Без» — это пустота, из которой можно построить что угодно. «Бес» — это уже готовый тёмный жилец, который будет строить только себе».