Ботинки Наталья сняла прямо на крыльце, покрытом ледяной коркой. Ноги озябли практически сразу, но она и не подумала обуться заново, зажала крепче обувь подмышкой и тихо ступая, на цыпочках, шмыгнула в холодные сени.
Она была абсолютно уверена, что муж спит богатырским сном, как умел только он, с храпом, от которого в доме дрожали стены. Но ещё до того, как войти, успела удивиться какой-то нереальной, почти зловещей, тишине. Тишина эта не сулила ничего хорошего и Наталья, взявшись за дверную скобу, замерла и задержала дыхание.
Дверь распахнулась резко, как от удара ногой, сени залил свет и в проёме выросла плечистая фигура Герасима.
— Нагулялась, гадина! — прогремел его низкий, почти медвежий рык. Пальцы сжали ворот Натальи и в одно мгновение она очутилась внутри.
Ноги лишь слегка, кончиками озябших пальцев, коснулись пола, затем на какое-то время повисли в воздухе и, не успела женщина опомниться, как рухнула всем телом на кухонный диван. Ударилась головой о деревянный подлокотник, но не сильно и быстро приняла сидячее положение. Однако сделала она это зря, потому что тут же получила сильный толчок в плечо. Повалилась снова, сначала на диван, затем скатилась на пол и опять замерла, сжавшись в комок и испуганно таращась на разгневанного мужа.
— Я тебе покажу, как шляться по ночам! — Герасим навис огромной скалой. — Позорить меня! У-у-у...
Поднёс к лицу женщины кулак размером с голову ягнёнка. Наталья зажмурилась в ожидании удара и тут услышала ещё один голос.
— Гера, сынок, не надо. Прибьёшь ещё, ведь посодют.
Наталья чуть приподняла веки. Свекровь? Этой-то что здесь нужно, посреди ночи? Хотя оно может и к лучшему, рёбра целы останутся. А с другой стороны, не эта ли ворона сыночку про её ночные прогулки накаркала? Она, не иначе. Ведь почти месяц муж ни сном, ни духом. Да и где ему догадаться, когда каждый вечер, поужинав и влив в себя больше поллитровки, спит, хоть из пушек пали. Правда, до сна какой раз ещё и жену норовит "поучить", тычками да тумаками. Это для "профилактики". А коли провинится в чём, то и рёбра пересчитать не заржавеет за ним. Их у Натальи, рёбер-то, не ломаных и не осталось уж.
Герасим кулак разжал, опустился на диван со всего маху, усадил жену рядом, притянув за шкирку, повернулся, дыхнул перегаром.
— И что мне с тобой, шаболдой, делать? А? И попустить нельзя, и пришибить...себе дороже. Права мать, посадят.
Наталья молчала. Да и не ждал никто от нее ответов, это муж просто вслух рассуждал, научилась понимать за двадцать-то лет, когда открывать рот, а когда не стоит. Размышления сына прервала Аграфена.
— А я говорила!.. — молвила победоносно. — Говорила тебе, когда ещё только брал за себя брюхатую. Не будет от неё добра! Сураза на ноги поставил, чин по чину. И где он? Оперился и был таков! Никакой благодарности!
— И ведь с кем связалась?! — будто не слыша, продолжал толковать сам с собой Герасим. — С маляром! Пальцы тонкие, бабьи. Плечики, что у ребёнка, тьфу!
— Гони ты её в шею, сынок, — вставила свои пять копеек Аграфена. — Прям вот сейчас и гони, как есть, босиком.
Герасим враз поднялся, сделал два шага, посмотрел на родительницу сверху вниз.
— Ты, мать, иди, я сам разберусь, — и рявкнул уже громче, предупредив тем самым продолжение монолога. — Иди, сказал! Ночь на дворе!
Аграфена вскочила, суетливо поправила узелок платка под подбором и засеменила к выходу, обиженно выпятив нижнюю губу и бормоча под нос: "Ага, ага. Разберётся он, как же. Один раз уж разобрался. Да и теперь дурак дураком выглядел бы, кабы не мать."
С грохотом захлопнулась входная дверь, затем ещё одна едва с петель не слетела, скрипнула калитка, Аграфена ушла. Герасим повернул голову и Наталью прошиб холодный пот. "Прибьёт, — пронеслось в голове. — Как пить дать, прибьёт."
Но обошлось. Муж вновь ухватил её за шиворот, вытолкнул в сени со словами "здесь спать будешь, видеть тебя не могу", захлопнул дверь и накинул изнутри крючок.
Какая же всё-таки холодная в этом году выдалась весна. Самый конец апреля, а на дворе то снег, то дождь, и ночами довольно сильно подмораживает. Наталья отыскала в кладовой старое одеяло, надела пропахший соляркой ватник Герасима и устроилась в колченогом кресле. Больше всего мёрзли ноги. Эх, если бы хоть боты не сняла, да кто ж знал, что так всё обернётся. Но до утра, хочешь не хочешь, дотерпеть как-то надо, потому что идти ей некуда абсолютно.
* * *
Наталья была сиротой. Мать свою она совсем не помнила, а отец преставился, когда девчонке тринадцатый год шёл. Мачеха, надо сказать, не обижала, ни в еде, ни в одежде, но и теплых отношений меж ними не было. Ни слова чуткого, ни улыбки ласковой. Может потому и доверилась девушка, когда не стало и мачехи, сладким речам заезжего молодца. Мягко тот стелил, о женитьбе речи вёл, а в результате осталась Наталья и без мужа, и с животом округлившимся. Тогда-то и приметил её Герасим.
Наталье простоватый здоровяк с наивным, детским лицом был не к душе. Только деваться то куда? В деревне вряд ли ещё какой дурачок сыщется, чтобы беременную за себя взять. А Гера... Хоть речей сладких не вёл, но с таким обожанием смотрел. Ребёнка обещал, как своего растить, против матери родной пошёл. Вот и дала она свое согласие.
К слову, насчёт ребёнка Герасим не обманул, нужды Витюшка ни в чём не знал. Школу окончил, затем техникум машиностроительный. В городе и осел. А вот попивать муж у Натальи начал уже через год после свадьбы.
Сначала Герасим выпивал по субботам. Чекушка после бани – святое дело. Через время доза увеличилась, не стало грехом опрокинуть и в другие дни недели. Правда выпивал он только дома, вечером. На работу ходил исправно и был у начальства на хорошем счету, работящих мужиков, а особо трактористов, в колхозе ценили. А каков человек в семье, никому и дела не было. Да и выглядело со стороны всё очень даже благополучно.
"Радовалась бы, — оборвала Наталью свекровь, когда она упомянула тяжёлую руку Герасима, — мужик такие деньжищи в дом приносит, как сыр в масле катаетесь. И пристукнет когда...все так живут. Верный признак, что любит, — она вздохнула и продолжила уже сама с собой. — И за что только. Ведь ни кожи, ни рожи, ещё и мальчонка нагуляный. А местного-то, так и не родила. Эх, сынок, сынок, хлебнёшь ты с ней ещё."
Поколачивать жену Герасим начал, когда поллитровка уже стала его постоянным, ежевечерним ритуалом. "Горькая" ли была тому причиной, или другое что, неведомо. Наталья подозревала, это потому, что её нелюбовь муж нутром чувствовал. А узнай вдруг, что она в своё время от его дитя избавилась, вовсе бы убил наверное. Только не могла она по-другому поступить. Как представит уменьшенную копию Герасима, хоть волком вой, такое неприятие. Когда замуж выходила, была уверена, стерпится. Только не стерпелось, наоборот, всё постылее становилось, особенно на рожу пьяную глядя, да тумаки получая.
Витюшка, когда повзрослел да понял, откуда синяки у матери, попытался на защиту встать. Наталья, испытав на себе тяжесть мужниной руки, и отправила сына на учёбу, едва он аттестат о неполном среднем получил, от греха подальше. А сама уж как-нибудь, не впервой.
Привычный мир изменился, когда в их село переехал художник. Арсений был другим, непохожим ни на Герасима, ни на остальных деревенских мужиков. Утонченный, вежливый. А голос...словно ручей весенний. Так и хотелось закрыть глаза и слушать, и слушать.
Познакомилась-то Наталья с художником случайно. Дни тогда выдались тёплыми, солнечными, она и отправилась в осинник у реки, ранних грибов поискать. И Арсений там как раз был, малевал чего-то.
С того дня стали видеться чаще. Раз, а то и два в неделю Наталья, нацепив брошь, единственную ценную вещь, оставшуюся ей от матери, с корзиной в руках, прибегала к осиннику, сидела на поваленном дереве и слушала диковинные рассказы, пока Арсений писал её портрет. А после угощала художника пирогами с картошкой, что с собой приносила. Хотелось хоть немного его откормить, больно уж доходно́й для мужика-то.
Позже к реке потянулись рыбаки с намётками и видеться там Наталье с Арсением стало не с руки. Но и отказаться от этих встреч уже было невозможно. Тогда и начались эти их ночные прогулки.
Сколько же всего Арсений знал. О космосе, о звёздах, о галактиках. Наталья слушала и мысленно уносилась за пределы Млечного пути. Разве можно было такие вот повествования, от которых душа замирает и перехватывает дыхание, сравнить с грубым косноязычием Герасима? Небо и земля, свет и тьма. Страшно конечно было, что муж прознает о её ночных прогулках, но и не ходить на них Наталья не могла, потому и спешила, едва заслышав раскатистый храп, к реке, в молодой осинник.
* * *
Утром, перед уходом, муж всё же впустил Наталью в дом. Наказал только, чтоб со двора носа на казала, да пригрозил, если вздумает ослушаться, расправой. Для наглядности поднёс к лицу кулачище и ушёл, бросив напоследок: " Матери скажу, чтоб пришла. Приглядела за тобой".
И началась у Натальи жизнь другая. Целыми днями упрёки и причитания свекрови, а по вечерам тычки, да тумаки в обязательном порядке. И даже когда Герасиму приспичивало утолить свои плотские потребности, без побоев не обходилось. А сенная дверь, во избежание попыток побега, замыкалась теперь на ночь на ключ.
После майских праздников как-то вдруг пришла настоящая весна. С ярким солнцем на чистом небе, набухшими почками и проклюнувшейся зеленью под ногами. Настала пора огородная и Аграфена наотрез отказалась, как она выразилась, "караулить гулёну". Герасим, на удивление, отнёсся к этому спокойно, и только дня через два Наталья узнала, почему.
Ей поведала новости соседка, к участку которой примыкали их задворки. Оказалось, Арсений из поселка съехал. Ранее-то его у реки нашли, побитого изрядно, еле оклемался. А как оправился чуть, так и был таков.
— И кто только подобное сотворить мог, — сокрушалась рассказчица, пытаясь понять что-либо по выражению лица Натальи. — Кого там бить-то, и так с виду недужный.
Наталья знала наверняка, кто. Герасим кулаком быка годовалого с ног валил, а уж Арсению одного удара могло хватить. У неё самой всё нутро болит, не переставая, хотя муж далеко не в полную силу её поколачивает.
И всё же опасалась Наталья за своё здоровье. Потому в конце концов и решилась, хоть и маялась выбором. И поведала свои думки навестившему её в разгар лета Витюшке.
— Ты, сынок, угол сними у старушки какой одинокой. Чтоб нам двоим места хватило. А деньги...вот, — она разжала пальцы и протянула неимоверной красоты брошь. — Выручишь сколь-нибудь.
После отъезда сына снова начали одолевать сомнения. Есть ли у неё право такое, от законного мужа сбегать, всё ж опорой стал в лихое время. А люди...ведь судить будут, плеваться. Только и прежней жизни душа противилась, особенно теперь, когда узнала, что по-другому бывает. Да и Герасим всё реже свою силушку сдерживал, как бы худого не вышло.
Виктор приехал за матерью в начале осени, в разгар уборочной, когда Герасим сутками пропадал в поле. Вещей Наталья с собой взяла немного, что в старый брезентовый рюкзак поместилось. Даст бог, всё будет, а сейчас ноги бы унести поздорову. Вздохнула, глянув на ряды некопанной картошки, и пошагала решительно в сторону большака, об руку с сыном, к новой жизни.
Уже всматриваясь в горизонт в ожидании попутного транспорта, Наталья заметила бегущую в их сторону свекровь. Аграфена то и дело останавливалась, чтобы отдышаться, всплёскивала руками и голосила, насколько хватало мочи:
— Куды! Куды собралась, шаболда?! От живого мужа, дрянь такая! Мерзавка неблагодарная!
Чем бы всё закончилось, успей Аграфена добежать, страшно представить. Но тут у обочины, со свистом и скрежетом, остановился старенький ЗИЛок, и парень и женщина поспешили занять места в кабине. Краем глаза ещё успели увидеть споткнувшуюся Аграфену, которая, даже стоя на четвереньках, продолжала махать вслед удаляющейся машине кулаками, но после поворота её фигура пропала из виду вместе с посёлком.
* * *
Долго ещё потом мерещилась Наталье в толпе широкая спина мужа. В одночасье холодело внутри и даже рёбра начинало ломить, словно по ним недавно прошлись кулаки Герасима. И лишь лет через пять, встретив случайно на рынке знакомую из посёлка, узнала, что благоверного нет в живых. Замёрз, будучи в изрядном подпитии, в овраге в первую же зиму. Аграфену почти сразу удар хватил, года не прожила.
После того Наталья успокоилась, перестала вздрагивать от каждого шороха. А ещё через год на кладбище съездила, поправила, как сумела, могилки. И свекрови, и мужа. Ни к чему оно, обиду в душе держать. Да и хорошее, как ни крути, было, хоть и совсем недолго.
