Официант поставил на стол пластиковый контейнер, в который уже упаковали почти нетронутый кусок шоколадного торта. Лариса довольно придвинула его к себе. Мы сидели в приличном кафе в центре Самары, а у меня внутри нарастало глухое раздражение.
Мы встречаемся уже почти год, мне пятьдесят восемь, ей пятьдесят четыре, оба вроде взрослые люди, у обоих за плечами браки, разводы, дети и, конечно, внуки, куда же без них. У меня их двое, пацан и девчонка, у нее один свет в окошке – внук Савушка, которому шесть лет и которого я видел всего пару раз мельком, но о котором я знаю больше, чем о собственном здоровье.
Лариса убрала контейнер в сумку и, как ни в чем не бывало, улыбнулась мне той самой улыбкой, которая меня когда-то зацепила.
– Савушка так любит все шоколадное, – сказала она. – А я что-то наелась, не лезет совсем, не пропадать же добру, правда?
Я кивнул, позвал официанта и оплатил счет, в который, естественно, входил и этот торт, и мой кофе, и ее салат. Вроде бы мелочь, я не обеднею, но проблема была не в деньгах, а в системе, которая выстроилась у нас за последние полгода и которую я упорно старался не замечать, списывая на "бабушкину любовь". Лариса при любой возможности, за мой счет, разумеется, тащила все, что плохо лежит (или хорошо лежит, но не съедено), своему ненаглядному внуку.
Попкорн, который никто не ел
Первый звоночек прозвенел еще месяца три назад, когда мы пошли в кино на какую-то громкую премьеру. Я, как положено, купил билеты, мы подошли к бару, и Лариса попросила купить самое большое ведро попкорна, карамельного, и колу.
Я еще удивился тогда, она обычно за фигурой следит, сладкое ограничивает, но думаю, ладно, может, расслабиться решила под фильм.
Мы зашли в зал, сел, свет погас. Я тяну руку к ведру, беру горсть, жую, смотрю на экран. А она сидит, ведро на коленях держит, крышечкой прикрыла (попросила на кассе отдельно) и сама – ни зернышка в рот.
– Ты чего не ешь? – шепнул я ей на ухо. – Вкусно же.
– Ой, я не хочу, – прошептала она в ответ. – Я это Савушке домой заберу, он сегодня ночевать приедет, обожает попкорн из кинотеатра, а родители ему редко покупают.
Я тогда чуть колой не поперхнулся. То есть я купил это ведро не для нас, а чтобы она отвезла его внуку? Причем она даже не спросила меня, не против ли я, просто поставила перед фактом: это едет к Саве. Я сидел весь фильм как дурак, жевать мне было неудобно, потому что ведро она буквально оккупировала, оберегая его содержимое как зеницу ока. После сеанса я завозил ее домой, она вышла из машины с этим ведром, счастливая, а я чувствовал себя курьером, который еще и сам за заказ заплатил.
И ладно бы у нее денег не было. Она хорошо зарабатывает, одевается прилично, машина своя, хоть и не новая. Дело явно не в нужде.
Гора еды для него и жалкая подачка для моих
Но настоящим ударом под дых, после которого я вот уже третий день хожу сам не свой, стала ситуация в прошлую субботу. Лариса пригласила меня к себе на обед, обещала свои фирменные пирожки, о которых я слышал, но ни разу не пробовал. Я приехал, как полагается, не с пустыми руками: купил хорошего вина, фруктов пакет, рыбы красной нарезку, чтобы стол был богаче. Захожу в квартиру, а там запах стоит такой, что слюнки текут до колен.
На кухне на столе стоит огромная миска, накрытая полотенцем, а под ним – гора пирожков. Румяные, один к одному, блестят маслом. Мы сели, Лариса налила чаю, достала из-под полотенца штук пять пирожков на тарелку.
– Ешь, Андрюша, пока горячие, – ворковала она.
Пирожки и правда оказались божественные. Я съел три штуки с мясом, два с капустой, наелся от пуза, подобрел. Мы сидели, болтали, вино открыли. Я расслабился, думаю: вот она, женщина мечты, хозяйственная, заботливая.
– Лар, – говорю я, откидываясь на спинку стула. – Пирожки просто чудо. Слушай, у меня сегодня вечером мои бандиты приезжают, дочка внуков привезет на выходные. Дай мне с собой немного, а? Пусть тоже попробуют, а то они у меня магазинное все едят, дочка готовить не особо любит.
И вот тут произошло то, чего я никак не ожидал. Лариса изменилась в лице. Вот буквально секунду назад она была милой и улыбчивой, а тут улыбка сползла, глаза стали холодными, колючими, она как-то вся подобралась, напряглась.
– Ой, Андрей... – протянула она, и голос у нее стал такой, знаете, извиняющийся, но твердый. – Я бы с радостью, но я не могу много дать. У меня же Савушка вечером приедет, я для него пекла в основном.
Она встала, подошла к той самой огромной миске, где лежало, я клянусь, штук тридцать, не меньше. Погремела там чем-то, достала целлофановый пакетик и положила в него... три пирожка. Два с капустой и один с мясом.
– Вот, – сказала она, протягивая мне этот сиротливый пакетик. – Угостишь. А то мне Саве нечего будет дать на ужин.
Я смотрел на эти три пирожка в прозрачном пакете и чувствовал, как у меня уши начинают гореть от обиды. В миске гора еды. Я только что привез ей гостинцы. Никогда для нее ничего не жалел. А она зажала для моих внуков лишних пять пирожков? Серьезно?
– Лар, да там же целая гора, – попытался я перевести все в шутку, хотя внутри уже все кипело. – Сава твой лопнет столько съесть. Моим-то хоть по две штуки дай, их же двое.
Она поджала губы, прикрыла миску полотенцем, будто защищая ее, и отрезала:
– Андрей, я рассчитывала продукты. Я Саве пирожков обещала. Не обижайся, но я не могу раздавать все, что приготовила. Ты поел? Тебе понравилось? Ну и слава богу. А это для внука.
Она назвала это "раздавать". Как будто я нищий на паперти, который просит милостыню, а не ее мужчина, который, между прочим, полчаса назад выгрузил ей на стол деликатесы.
Почему в её семейной иерархии я стою ниже шестилетнего ребенка
Я уехал от нее через полчаса, сославшись на дела. Эти три пирожка лежали на соседнем сиденье и воняли (теперь этот запах казался мне не уютным, а каким-то тошнотворным) лицемерием. Я пытался понять, что происходит в голове у этой женщины, и мои выводы мне совсем не нравились.
Я всегда считал так: в нормальных отношениях главные – это мы, двое взрослых. Мы друг у друга на первом месте, а дети и внуки – это уже потом, по остаточному принципу. Но у Ларисы в голове всё перевернуто. У неё пуп земли – это шестилетний Савушка. Он царь и бог. А я кто? Я просто кошелёк на ножках. Я нужен, чтобы сводить в кафе, оплатить кино и отвезти в магазин.
Когда мы идем в кафе и я плачу за торт для Савы – это норма. Это "мы же семья" (хотя какая мы семья, год встречаемся). А когда я прошу горсть муки и капусты (буквально копеечные продукты) для моих внуков – это "я не могу раздавать". Получается игра в одни ворота. Ее внук — это принц крови, которого надо кормить отборным, а мои внуки – это какие-то левые дети, которым и трех пирожков на двоих хватит, перебьются. Она даже не подумала, как унизительно это выглядит – давать взрослому мужику три пирожка, как подачку, прикрывая гору еды полотенцем.
Я приехал домой, внуки уже были у меня. Дочка, уставшая после работы, разбирала сумки.
– О, пап, пирожками пахнет!
Я достал этот несчастный пакет. Мне было так стыдно, вы не представляете.
– Это тетя Лариса передала, – сказал я, стараясь не смотреть дочке в глаза. – Попробуйте.
Они съели эти пирожки за минуту. Вкусно, конечно.
– А еще есть? – спросила внучка, вытирая масляные пальцы.
– Нет, зайка, больше нет, – ответил я и пошел на балкон курить.
Стоял на холоде, смотрел на огни вечернего города и думал: а зачем мне это все? Зачем мне женщина, которая считает мои деньги своими, когда надо купить что-то ее внуку, но свои пирожки считает неприкосновенной собственностью? Это ведь не про еду. Еду я могу купить любую. Я могу заказать им доставку из ресторана хоть сейчас. Это про отношение.
Она ведь даже не поняла, что обидела меня. Вечером позвонила, щебетала как ни в чем не бывало: "Савушка приехал, так наелся, довольный такой, сидит мультики смотрит". Я слушал ее и молчал. Мне хотелось сказать: "А мои внуки спросили, есть ли еще, а мне пришлось врать". Но я не сказал.
А вы сталкивались с таким "двойным стандартом" у партнеров? Когда все в дом (в свой), а от вас только ресурсы тянут? Как думаете, есть смысл разговаривать? Может это нормальная женская экономность, а я просто старый ворчун?