В 1980 году советский Союз располагал одним из самых мощных в мире парков промышленных манипуляторов — так тогда называли роботов. На заводах Минсредмаша, в цехах «Уралмаша», на сборочных линиях ЗИЛа работали тысячи механических рук, созданных в НПО «ЦКБ „Гранит“», в Свердловске, в Ленинграде. Они не были «умными» в современном понимании, но они были нашими и для того времени весьма приличными.
Сегодня Россия, унаследовавшая эту инженерную школу, производит менее 0,5% мировых промышленных роботов и использует их с плотностью, сопоставимой с уровнем Бангладеш. При этом чиновники рапортуют о «росте рынка на 14%» — до 7,86 млрд рублей в 2025 году, — будто речь идёт о триумфе, а не о признании технологической капитуляции.
Чтобы понять абсурдность этой ситуации, достаточно перевести эти цифры в реальные величины. 7,86 млрд рублей — это стоимость примерно 150–200 стандартных шестизвенных промышленных роботов среднего класса, таких как Fanuc M-2000iA или ABB IRB 6700. То есть весь российский рынок за год едва покрывает потребности одного крупного автозавода вроде «Хёндэ» под Санкт-Петербургом — если бы он ещё существовал.
Даже в оптимистичном сценарии — 48 млрд рублей к 2030 году — Россия не сможет купить столько роботов, сколько Китай устанавливает за один квартал. Это не отставание. Это добровольное самоустранение из технологической гонки, маскируемое под «импортозамещение» и «национальные проекты».
Промышленные роботы никогда не были просто машинами. С момента их появления в 1961 году на заводе General Motors в Трентоне (первый Unimate) они стали материальным воплощением производственной власти. Там, где роботы — там контроль над качеством, над циклом, над знанием. Там, где их нет — остаётся только сырьё, дешёвая рабочая сила и иллюзия суверенитета. Современная робототехника — это уже не гидравлические клешни, а киберфизические системы, интегрированные с ИИ, облаками, цифровыми двойниками.
Компания Fanuc, например, с 2017 года поставляет роботов с встроенным ИИ-модулем FIELD System, который анализирует данные в реальном времени и сам оптимизирует процессы. ABB продвигает концепцию «робот как сервис» — клиент платит не за железо, а за выполненные операции.
В Китае роботы Estun управляются через национальную промышленную платформу «Made in China 2025», связанную с системами государственного планирования. А в России? В России робот — это статья расходов, которую стараются отложить до лучших времён.
Глобальная иерархия в робототехнике сегодня — это не просто рейтинг компаний, а геополитическая карта технологического влияния. Япония и Германия сохранили лидерство в прецизионной механике и контроллерах. США доминируют в программном обеспечении, ИИ и коллаборативных системах. Но главный вызов исходит от Китая, который за десять лет прошёл путь от сборки чужих роботов до создания собственной экосистемы.
В 2024 году китайские компании поставили более 150 тысяч роботов — почти все для внутреннего рынка. Это стало возможным благодаря сочетанию трёх факторов: государственной стратегии («Made in China 2025»), масштаба внутреннего спроса и жёсткой защиты от иностранной конкуренции — но не через пошлины, а через технологическое развитие.
Пекин не блокировал импорт ABB — он создал условия, при которых китайские заводы предпочитают Estun, потому что он дешевле, адаптирован под местные стандарты и поддерживается госпрограммами.
Россия же выбрала обратный путь. Вместо того чтобы строить экосистему, она возвела забор. Утилизационные сборы на импортное оборудование, запреты на закупку «недружественных» брендов, требования локализации без создания реальных производств — всё это не стимулирует, а душит.
Российские предприятия, особенно в машиностроении и лёгкой промышленности, оказались перед выбором: либо использовать устаревшее оборудование, либо рисковать с китайскими аналогами непроверенного качества, либо вообще отказаться от автоматизации.
Результат предсказуем: по данным Росстата, доля предприятий, внедряющих цифровые технологии в производство, сократилась с 28% в 2021 году до 19% в 2024-м. Автоматизация стала роскошью, доступной лишь оборонке и сырьевым гигантам — и то в основном за счёт старых контрактов, заключённых до 2022 года.
Особую горечь добавляет тот факт, что потенциал был. В 2010-х годах в России возникло несколько перспективных проектов: «СПАРК» в Петербурге разрабатывал роботов для сварки и сборки, «РОБОСПЕЙС» — для космической отрасли, «Промобот» — хоть и ориентирован на сервис, но демонстрировал способность к массовому производству. Но ни один из них не получил системной поддержки.
Госкорпорации предпочли закупать проверенные японские и немецкие решения, а Минпромторг ограничился созданием бумажных «дорожных карт». Когда в 2023 году «Ростех» заявил о планах локализовать производство роботов KUKA, выяснилось, что речь идёт лишь о сборке корпусов — сердце системы, контроллеры и ПО, остаются за рубежом. Это не импортозамещение. Это имитация.
Между тем, экономический эффект от роботизации давно выходит за рамки снижения издержек. По расчётам McKinsey, предприятия, полностью интегрировавшие роботов в производственный цикл, увеличивают свою рыночную капитализацию на 12–18% за пять лет — не за счёт прибыли, а за счёт ожиданий инвесторов.
Роботы становятся активом, который можно заложить, секьюритизировать, монетизировать. В России же даже попытки включить робототехнику в нацпроект «Производительность труда» захлебнулись на этапе пилотных зон — слишком сложно объяснить директору завода в Челябинске, зачем ему робот, если государство компенсирует убытки от низкой эффективности.
Ирония в том, что именно роботы могли бы стать ответом на демографический кризис, который вы так остро поднимаете в своих аналитических работах. При сокращении трудоспособного населения автоматизация — не роскошь, а условие выживания промышленности. Но вместо этого мы наблюдаем парадокс: страна, теряющая население, одновременно боится сокращать рабочие места через роботов.
Это мышление эпохи индустриального феодализма, где завод — это не предприятие, а социальный институт, обязанность по содержанию которого важнее его конкурентоспособности.
В итоге Россия остаётся в той же ловушке, что и в 1990-е: она продаёт ресурсы, чтобы покупать технологии, которые позволяют другим странам ещё эффективнее добывать и перерабатывать эти самые ресурсы. Цикл замкнулся. И никакие «триллионы инвестиций» не помогут, пока не будет понято главное: роботы — это не оборудование. Это носители технологического суверенитета. Без них любые разговоры о «сильной России» остаются словесной шелухой, прикрывающей технологическую пустоту.
Рынок в 48 млрд рублей к 2030 году — это не прогноз. Это приговор. Приговор модели, в которой инновации — это статья бюджета, а не образ мышления. И пока эта модель не будет сломана, Россия будет смотреть на четвёртую промышленную революцию через экраны YouTube, восхищаясь тем, как роботы Tesla Optimus собирают батареи, которые питают электромобили, ездящие по дорогам, построенным на российском никеле.