10. Серафимы — в переводе с иврита «пылающие», «огненные». Серафимы наиболее приближены к Богу.
Пророк Исаия утверждает, что серафимы шестикрылы, что двумя крыльями они прикрывают лица, двумя ноги, двумя летают, вознося хвалу Богу: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф!» (Книга пророка Исаии. 6, 2—3). Серафимы прикрывают крыльями глаза, чтобы не видеть Лиц Святой Троицы… Серафимы пламенеют от любви к Господу и других возбуждают к такой же пламенной любви…
10.1 Серафимы в кино — «ангелы, совлекающие свет в пучок». В земном кинематографе роль таких ангелов принадлежит авторам: сценаристу, режиссёру и композитору.
Ангелы, совлекающие свет в пучок, удерживают сознание на своих плечах, как Атлант — небосвод. Собственно, эти чистые акты отвечают за мысль, за интуицию, как за сущностное видение, непосредственное созерцание.
10.2 Свет, бьющий из кинопроектора — явление, данное уму в форме ноэмы и ноэзиса.
Бог не держится за сценарий. Бог — Автор, который всегда «на сносях». И часто, устав от собственной плодовитости, Бог поручает надзор за бытием режиссёру. Его функция — цепким взглядом инспектора подмечать изъяны сущего.
10.3 Верно, что мысль — воображаемое без воображающего.
10.4 Энергия познания не экстатична, а топонимична.
10.5 Мысль не кукует в профессорских головах. Мысль босячит.
Получив на руки сценарий, режиссёр выбирает объекты для съёмок из «очевидностей», которые, как «естественные установки» (наивная вера в «мир вещей») следует избавить от иллюзий. «Выбор» объектов съёмок — пролегомены к познанию. В отборе угадываются предпочтения постановщика, ведь другая география им отвергается, бракуется, как не соответствующие «ви́дению». Но прежде, чем выехать на «выбор натуры» («объектов», обозначенных в режиссёрском сценарии словосочетаниями: «двор-колодец», «трибуна ипподрома»), — постановщик воображает эти объекты. И такой же отбор на небесах совершают ангелы, совлекающие свет в пучок. И ангелы, и режиссёр проводят «кастинг» из воспоминаний и представлений. Таким образом, прежде чем нацелиться на объект, интенция создаёт его идеальный конструкт, и даже запасается предварительным инструментарием, который пустит в дело, когда явление заявится с пёстрой толпой феноменов, желающих составить ему компанию.
10.6 Мысль — репетиция, где сознание, сознаваемое и сознающее, читают по ролям, разбирают характеры и разводят мизансцены.
Но прежде, чем приступить к съёмке, ангелы репетируют на натуре или в декорации. Репетиция — разводка мизансцены с актёрами с привязкой к конкретным точкам на местности, важным деталям интерьера или пейзажа. Идя на деловую встречу, любовное свидание или преступление, персонаж оказывается у дерева в лесу или у книжного шкафа в кабинете. Зная эти точки, оператор выставляет на них свет, фокус, обсуждает с режиссёром — какие участки прохода снимать с «любовью», а какие — «в проброс», «как рука ляжет». Так мысль торит тропу в непродуманном, непрочувствованном, непрожитом.
10.7 Если есть различение, которое себя делает различаемым, т.е. разваливает понятие себя на череду моментов, то это — Бог.
И в самом деле, в контексте догматики Тринокуляр есть тварь, возвысившаяся до Творца в акте обожения (теозиса). Тинокулярен человек, преодолевающий свою ветхость как путы. Повторюсь. Тринокулярно сознание, личность, но не мир, лежащий за пределами ума. В триединстве опыт добыт в складчину бытием, умом, небытием. И только то, что осмысленно, тринокулярно. Триипостасность и есть сознание этой складчины, в результате чего образуется самоё само триумвирата, его самость, его тринокулярный субъект. Этот деятель не дан себе как рок, причина или случай, но порождается актом соглядатайства и полагания, входящих в триаду универсалий. В структуре тринокулярного субъекта возможна конверсия/инверсия, когда различающее, различаемое и различённое не знают моментов, и существуют в неразличаемом единстве «теперь», которое, однако, не есть время, темпоральность, но есть мысль, т.е. то, что существует притворно. А мысль, чья реальность не ограничена рефлексией, схватыванием/само-схватыванием, мысль, полагающая себе как своё содержание, так и форму, мысль, лишь крылом задевающая бытие и Ничто́, но подолгу не чаёвничающая в обоих, мысль, чередующая шестодневы и большие взрывы, — всё это есть Бог. И в Уме/Нусе, в Софии, Премудрости Божьей, тринокуляр есть тот вольноотпущенник, который сам, по собственной воле и по благословению Господа, инспектирует творение, пишет отчёты, ищет и латает прорехи. Тринокуляр есть, таким образом, тварь, подновляющая себя. Но наукоучение не готово к тому, чтобы признать конверсию/инверсию, чтобы допустить афферентацию как всеобщий принцип, а за бытием и небытием признать ум, пусть и своеобразный. По этой причине тринокулярная онтология и гносеология логически завершают дело философии, но не ставят точку на последней странице рукописи, чья белизна режет глаз, а ветер треплет её, никем не прошитые листы.
Подведу итог. Концепт Бога-Кинематографиста не противоречит ни Богу-философов Паскаля, ни Богу-часовщику деистов… Попав в объектив, оказавшись в фокусе, мир становится «кадром». Здесь свои законы: одно киногенично, другое некиногенично, т.е. блекло, тривиально. Киногения не терпит реплик, повторов, серий. Киногения — то, что совпадает с собой, что выражает себя абсолютно в единстве внешнего/внутреннего. Примером того, как киногения совершает перенос (контр-перенос) в структуре вещи, понятия, извлекает из смысловой дрёмы существенное, а несущественное уводит с глаз долой, может служить визуальный язык кино, в частности способ, каким Акира Куросава показывает смерть балагура Кикутиё (Тосиро Мифунэ) в «Семи самураях». Полюбившийся публике самурай самозванец, получив огнестрельное ранение, падает в дождевую лужу. Крупно показана его обнажённая нога, с бедра и голени которой струйки дождя смывают налипшую грязь. Момент смерти дан ненавязчиво, с протокольной дотошностью и одновременно без надрыва, экзальтации и неуместного пафоса. Смерть стыдливо прячется за ширму из визуальных метонимий и метафор.
Истинно то, что киногенично, т.е. не всё, что отображено. Отображение и выражение различаемы. Киногения выражает существенное в отображаемом. Существенное не лежит в области тавтологии. Киногения и тавтология антагонисты. Киногения вводит противоречие в тавтологию, поскольку исследует живое, то, что заткано под подкладку бытия, что скрывает покрой под покровом, что есть единичное и особенное, чего не желает знать тавтология, для которой любые пропозиции истинны. Живое — то, что раздираемо конфликтом формы и содержания. Киногения и разрешает этот спор, этот агон в пользу живого. Киногения есть акт мысли, кратчайшим путём добирающейся до своего априорного истока, минуя цепь дефиниций. Киногения высказывается о мире посредством образа, внутренняя форма которого тождественна структуре атомарного предложения, но не сводится к нему. В киногении существенное выкрикивает себя, если речевой аппарат не сдавлен спазмом, а звук, генерированный говорящим, не искажён ламдацизмами, ротацизмами, стигматизмами. Киногения — якорь, потянув за который означающее вытаскивает означаемое. Но вернёмся к смерти Кикутиё. Сама природа очищает и омывает бездыханное тело самурая, торопясь совершить погребальный обряд. Белизна тела режет глаз. Сцена показывает неотвратимость погибели, но благодаря кинообразу смерть явлена не в форме абстракции, понятия или идеи, а в уникальной (как отпечаток пальца) изобразительной метафоре. Этот троп и есть самоё само истины и в то же время этот троп есть условие истинности, которое само себя презентует.
10.9 Почему А-типичной ангелологии не стать «типичной»… Вместо эпилога.
Итак, Бог ноумен без феномена, множество без подмножеств, пресуппозиция без пропозиции, субъект без предикатов. Бога нельзя залучить на огонёк, не уложить на прокрустову кушетку из экспликатур и импликатур, — речевое это многоцветье Бог пропускает мимо ушей. Бог равнодушен к плетению словес, и отдаёт должное трепету в словах. Живое просторечье, прорезавшееся как молочный зуб, впечатляет Бога куда сильнее изысканного нарратива. Сбивчивому, спотыкающемуся о себя слогу, если в нём теплится огонь веры, Бог благоволит. Речевые же ухищрения оставляют Его равнодушным. Тех же, кто заискивает, валяется в ногах или рубит правду с плеча, Бог не слышит. И чем пышнее слог, чем церемоннее вопрошание, тем крепче Его дрёма. Но Бог приветлив и чуток к каждому, кто чист душой. И порой ветреник, вдруг застывший посреди шумной толпы от предчувствия в себе Царствия Небесного, достигает божественного слуха одним только придыханием.
Здесь я ставлю точку. Трактат доказал, что разум и интуиция одинаково ущербны в качестве инструментов познания. И даже если кто скажет: «удостоверяю, что Бог есть», из чего это следует? Здесь самое время произнести: Sola fide! Ибо «верою и сама Сарра, будучи неплодна получила силу к принятию семени, и не по времени возраста родила, ибо знала, что верен Обещавший» (Евр.11,11). Ибо «блаженны невидевшие и уверовавшие» (Ин.20–29). Ибо «всё, чего ни попросите в молитве с верою, получите» (Мф.21,22). Ибо «верующий в Меня, если и умрёт, оживёт. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрёт вовек. Веришь ли сему?» (Ин.11–25, 26) … Но я всё ещё не осмеливаюсь сказать: «Да!». Была бы вера моя крепка как меч, не пришлось бы писать трактат. Но если бы я уверовал горячо и страстно, как передать другому то, что испытываю, как внутреннюю верификацию/фальсификацию сделать внешней, как имплицировать то, что очевидно лишь мне? Ответа не нахожу. Чтобы мыслить о Господе, нужна не одна лишь вера в Бога Живого, но и любовь к слову, ибо: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий» (1 Кор. 13, 1). Предстоят изыскания. Предстоит изгваздаться о кромку бытия и небытия. Предстоит взять бремя мысли, взвалить крест познания. В одиночку! Сообща! Соборно! И, если Бог — луч, а мысль светоносна, cветозарна, светославит и светотворит, то Мысль и Бог — одно.
Я указал на средостение как на местопребывание Мысли. И, поскольку мысль не супервентна ни на физическое, ни на органическое, ни на биологическое, ни на социальное, ни на искусственный интеллект, то она и не существует вовсе. Мысль не принадлежит бытию — ни как сущее, ни как существенное, ни как чтойность. А поскольку мысль не «есть» субстрат, субстанция, предикат и субъект, то единственное определение мысли, не претендующее на дефиницию, сводится к тому, что мысль «есть» абсолютное небытие, т.е. Ничто́. Отсюда лемма: мысль то, чего нет, не было и не будет. Иное — абсурд.
Я ввёл в философию тревеллинг и трансфокацию. Первый сохраняет целостность объекта, подталкивая его к самораскрытию; вторая вторгается в объект в ходе экспансии, где уму предписана роль кондотьера и конкистадора. Я дал феноменологию, используя в качестве тезауруса кинометафоры и кинолексику. Удалось ли? Не мне судить.