В нашей культурной традиции, как нам видится, существует вечный и болезненный раскол. Один принцип — добить лежачего, другой — протянуть руку помощи. История, взбудоражившая на днях театральное сообщество, упирается в самые глубины этой дилеммы. Она о праве на искупление, о границах милосердия и о колоссальной ответственности, которую берёт на себя тот, кто эту руку протягивает.
Речь о возвращении на сцену Михаила Ефремова. И руку эту протянул фигура монументальная и бескомпромиссная — Никита Михалков. Это решение взорвало общественное пространство: где здесь акт христианского всепрощения, а где — холодный расчёт на скандальный пиар? Чтобы приблизиться к ответу, нужно на миг отстраниться от хлестких эмоций и вспомнить, о ком, собственно, идёт речь.
Михаил Ефремов — не просто пьяный лихач, переехавший пешехода. Это артист огромного, трагического дара, который десятилетия вёл публичную и беспощадную войну с собственным демоном — алкоголизмом. Это не смягчающее обстоятельство для суда, но важнейший контекст для понимания его судьбы. Эта роковая болезнь была и у его великого отца, Олега Ефремова. Как тяжкое наследство, как фамильное проклятие.
Сам Михаил никогда не делал из своей борьбы тайны, с горькой самоиронией рассказывая в интервью о срывах, кодировках, клиниках. Его пытались спасти друзья, коллеги, вытаскивая из пропасти. То падение не началось в роковой вечер на Садовом кольце. Оно было долгим, мучительным, постепенным. Авария стала не причиной, а чудовищным, почти неизбежным финалом этого пути ко дну. В тот момент за рулём был не просто нетрезвый человек; там был тяжело больной художник, окончательно утративший контроль над реальностью.
Именно этот ракурс, как нам кажется, и важен для Михалкова. Он не оправдывает. Он констатирует, как врач, ставящий суровый диагноз. Его слова о том, что трагедия стала «естественным следствием постепенной потери им реальности», — не оправдание, а констатация факта. Михалков, по сути, озвучил то, о чём многие шептались: Ефремов неуклонно шёл к краю, и вопрос был лишь в том, когда и как страшно он упадёт.
И здесь возникает ключевой поворот. Проведя срок в Белгородской колонии Ефремов вынес оттуда не только срок, но, по утверждению Михалкова, и важное прозрение. «Я действительно сделал многое для того, чтобы он сумел выйти, но не для себя, не для кассы», — заявляет режиссёр. Он говорит, что «почувствовал» внутренние изменения в артисте.
Но можем ли мы игнорировать другую сторону медали? Спектакль с Ефремовым, его первое появление после тюрьмы — это гарантированный аншлаг на годы вперёд. Это событие вне искусства. Люди пойдут смотреть не на роль, а на человека, прошедшего через ад суда и заключения. Где же здесь грань между благородным жестом и гениальным продюсерским ходом? Возможно, Михалков, будучи одновременно и мудрым старейшиной, и блестящим коммерсантом, увидел в этой истории возможность совместить и то, и другое. В этом нет противоречия, в этом — сложность его фигуры.
Однако главные вопросы обращены не к Михалкову, а к самому Ефремову и к нам, зрителям. Готов ли он? Возвращение на сцену — не работа, а публичная исповедь и ежевечерний экзамен. Сможет ли он выдержать тяжесть тысяч взглядов, видящих в нём не героя пьесы, а осуждённого убийцу? Не станет ли это давление новым надломом?
А готовы ли мы? Не лайкать в соцсетях тезисы о прощении, а по-настоящему, купив билет в театр, отделить в своём восприятии артиста от преступника? Сможем ли мы, помянув невинно загубленную жизнь, аплодировать его таланту? Это мучительный тест на зрелость для всего общества.
Жест Никиты Михалкова — мощный и многогранный. Это и вызов Ефремову: используй этот шанс, докажи, что твоё прозрение — не слова. И вызов нам всем: способны ли мы на сложное, неоднозначное милосердие, которое не забывает о грехе, но даёт пространство для искупления через труд и талант. История продолжается, и её финал напишут не только на сцене, но и в зале.