Герой статьи Борис Ильич Фельдман – ровесник Победы, в мае 2025-го он отпраздновал 80-летие. Он инженер на пенсии, бард и организатор бардовских мероприятий в России и Израиле. Живет в Хайфе. Его рассказ – о тех, кого называют шестидесятниками, к которым относится и он сам, и герои его рассказа – в том числе ныне живущий в Израиле бард, писатель, бывший диссидент Юлий Ким.
Борис Фельдман:
Родители мои с Украины. На Урале мы оказались в эвакуации, там и остались. Я родился в мае 1945 года уже в Свердловске, а мой старший брат еще в Донбассе, в Константиновке. Его эвакуировали на Урал вместе с родителями.
Папа у меня всю жизнь был серьезным коммунистом. Из бедноты, без высшего образования. Работал электриком, потом пошел по партийной линии. Насколько я знаю, он участник коллективизации на Украине… Работал в райкоме, говорил, что чудом избежал ареста в 37-м. Тогда у них забрали секретаря райкома, отец был его заместителем, но его не тронули.
Папа ушел на фронт в 1941-м. Был замполитруком. Поздней осенью 1941 его тяжело ранило и контузило на Северо-западном фронте. Как потом узнал мой брат, раненого отца с поля боя вытащил рядовой. У отца на всю жизнь остался внутри осколок. Потом был на различных руководящих должностях. После войны мы попытались вернуться на Украину, прожили там до 1956 года. Но антисемитизм там был серьезный. Это ощущалось и на отце, его «давили», преследовали. Родители решили вернуться на Урал. Там отец работал замдиректора на асбестоцементном комбинате. Он был кондовым коммунистом, но при этом человеком честным и искренним. На заводе его любили. Он помогал рабочим, ходил к ним, знал, как они живут. В городе отца уважали.
Мама была домохозяйкой, институт не закончила из-за болезни, но была страстной книжницей. Именно она приучила нас читать. Особенно она любила книги по истории, возможно, поэтому брат стал историком. А я, закончив школу, хорошо знал французский, мне вообще языки нравились. Но мой преподаватель отговорил меня от педагогического, и я по совету мамы пошел в университет на химический факультет. Отучился там год, а потом перевелся в Политехнический институт, в основном потому, что там была военная кафедра, что позволяло избежать службы в армии.
«Мы с ним пошли на дело неумело...»
«Мы с ним пошли на дело неумело, буквально на арапа, на фу-фу». Юлий Ким.
Я с детства интересовался политикой. Шел 1968 год (конец «оттепели»), я был на пятом курсе, активно занимался самодеятельностью, ходил в бардовский клуб. Мы тогда все любили бардовскую песню, у нас в институте был хороший клуб, руководили им серьезные ребята, в том числе доценты из свердловского Политехнического.
Мой старший брат Аркадий тогда учился в Московском историко-архивном институте, его соучеником был Петр Якир (историк, диссидент, сын легендарного командарма Ионы Якира, расстрелянного в 1937 году – прим ред.). А наш знаменитый бард Юлий Ким был зятем Петра Якира. Так что мой брат хорошо знал и Кима, и Якира, был близким другом их семьи. Часто становился свидетелем, как Ким создает новые песни, слушал, как он поет.
Семья Якира плотно занималась диссидентской деятельностью. Издавали и распространяли машинописный самиздатовский журнал «Хроника текущих событий», подписывали письма протеста, рассказывали о преследованиях инакомыслящих в СССР и все это передавали за границу. Мой брат тоже эти письма подписывал. Когда брат приезжал, он мне рассказывал и про ГУЛАГ, и про репрессии, а я, конечно, все это жадно впитывал, хотя сам не влезал в подобные дела.
Брата еще в 1956 году исключили из комсомола и из пединститута за «неправильные» разговоры. Вообще брат много говорил лишнего по тем временам, язык у него был длинный, как, впрочем, и у меня. После исключения из вуза брат отслужил три года в армии, а потом поступил в Московский историко-архивный институт.
И вот настал 1968 год, я уже заканчивал институт, а тут подоспели чехословацкие события. Мы тогда много говорили о реформах в Чехословакии, о Пражской весне, о социализме с «человеческим лицом». А тут – ввод советских войск в Чехословакию…
Именно в это время наш клуб песни приглашает Юлия Кима провести у нас концерт. К тому времени Ким был заметной фигурой в диссидентской среде. Его, как и семью Якира, знали за рубежом. У Кима было много свободолюбивых политических песен, таких, как «Люди все, как следует, спят и обедают» («Песня учителя обществоведения»).
Уже по дороге на концерт к нам с Юлием Черсановичем подошла группа «представителей комсомола», в том числе товарищи из КГБ. Нам сказали, что концерт Кима отменяется, якобы по требованию комитета комсомола института.
Тогда было решено провести концерт Кима в квартире моего брата. На квартирник нас собралось человек двадцать, в основном студенты. Ким сыграл вполне легальный по содержанию концерт, а потом попросил нас выключить магнитофоны, на которые шла запись. И после этого стал петь резкие с политической точки зрения песни. Спел про Брежнева «Я сам себе Ильич», в которой были строки, посвященные событиям в Чехословакии: «Мои брови жаждут крови, моя сила в них одних, как любови от свекрови ждите милостей от них».
Очень злые песни. Мы, конечно, все это слушали с восторгом…
Расплата
Через несколько дней меня вызвали в деканат, там сидел представитель «органов», который стал меня расспрашивать о концерте. Дескать, не было ли там «отклонений» от линии партии. Но я уперся. Я Кима обожал и даже не мог помыслить о том, чтобы сказать что-то, что могло ему навредить.
Тогда меня берут, сажают в машину и везут на Ленина, 17 – в городское управление КГБ. Там со мной снова разговаривают, сначала один, потом другой… Бочку на меня серьезную покатили, а у меня, естественно, не было опыта общения с подобными инстанциями. Я замкнулся и вообще отказался разговаривать. Тогда мне показали фотокопии писем в поддержку советских политзаключенных, напечатанные в Париже. Сказали, что и Ким, и мой брат, которые эти письма подписывали, якобы состоят в некой фашистской организации, а я, мол, тоже в этой компании.
Тут мне стало нехорошо, я понял, что попал в серьезную историю. Мне говорят: «Садись и пиши все, как есть». Ну, я и написал, что брат-историк мне много мне рассказывал про репрессии, о которых тогда уже можно было говорить…
Меня долго держали, потом отпустили. Думал, на этом все закончилось. Но потом, когда я уже был на преддипломной практике, меня снова вызвали в КГБ и показали полную распечатку той самой «закрытой» части концерта Кима. Я не мог понять, откуда они это взяли, запись же, как мы думали, не велась. Я стал говорить, что ничего из этого не помню: подвести Кима для меня было немыслимо. Я тогда решил, что среди нас был предатель.
Гораздо позже мы узнали, что кагэбэшники во время концерта просто приставили к нашему окну микрофон, протянули провод и сами вели запись. Никаких «предателей» и не потребовалось.
Прямо перед моей защитой диплома отцу сообщают, что его сын занимается нехорошими делами. Меня вызывают на заседание комитета комсомола института, отец едет со мной, чтобы попытаться меня спасти. Там мне тоже задают много вопросов. В том числе спрашивали, собираюсь ли я в Израиль. Я тогда об Израиле имел смутное представление и честно сказал, что никуда уезжать не собираюсь.
В результате меня исключили из комсомола с довольно мягкой формулировкой – за «политическую незрелость». Предполагалось, что после этого меня призовут в армию, чтобы «перевоспитать». Меня вызвал начальник военной кафедры и спросил: «Что, Борис, ты думаешь о нашей советской армии?»
Видно, что-то мне в голову стукнуло, я взял и прочитал ему стихи Юрия Визбора «Разрешите войти, господин генерал. Ваших верных солдат я всю ночь проверял. По уставу ли сложены их рюкзаки. Как побриты усы, как примкнуты штыки», и так далее. А в конце там: «Но секретная служба доносит в досье, господин генерал, они думают все, они думают все о девчонках в цветах, они думают все о весенних садах. И о том, как бы вас уложить наповал. Разрешите идти, господин генерал?»
В армию меня не взяли... Отправили в Пермскую область, на комбинат в город Губаху, инженером без диплома. Был под наблюдением. Мне намекнули, что нужно быть на хорошем счету, проявлять активность, получить хорошую характеристику, тогда меня восстановят и в комсомоле, и в институте.
Я старался проявлять активность, писал заметки в местную газету, был на виду, но при этом скрыл, что меня исключили из комсомола. На заводе удивились, что я не комсомолец, и меня снова приняли. А потом кто-то на меня стукнул. Тогда меня исключили из комсомола во второй раз.
А через год в Губаху приехал корреспондент газеты «Советская Россия», чтобы написать, как я исправляюсь в рабочем коллективе. Я был парень открытый, охотно рассказал ему о друзьях по общежитию, о местной жизни, о недостатках, которые я замечал в организации досуга молодежи. Разговор был вполне доброжелательный.
А потом выходит газета со статьей, которая называлась «Человек с двойным дном». По версии автора – «человек с двойным дном» – это был я. Эта газета у меня до сих пор сохранилась. Меня там так полоскали, дескать, ничего мне в городе не нравится, и слушать всяких сомнительных певцов из Москвы я люблю, и так далее.
Все вокруг были шокированы, многие боялись, что меня посадят. Но, к счастью, руководство завода за меня заступилось, и меня не тронули. А через три года мне дали нормальную характеристику, восстановили в институте, я защитил диплом. Так что эта история закончилась для меня относительно благополучно.
А вот Юлию Киму после того концерта перекрыли кислород, закрыли его спектакль, ему пришлось взять псевдоним Юрий Михайлов.
Статью эту мне еще долго вспоминали. Ким, когда я приехал в Москву к нему в гости, меня так и приветствовал: «Ну, здравствуй, человек с двойным дном».
Хотя, конечно, можно считать, что все мы тогда относительно легко отделались…
От автора. «Еврейский дом», или «Женя, Женечка и „катюша“»
Еще одна любопытная история, о которой нам рассказал Борис Ильич, связана с известным режиссером Владимиром Мотылем, автором культового «Белого солнца пустыни». Свой второй фильм «Женя, Женечка и „катюша“» по прозе Булата Окуджавы режиссер снимал в Свердловске.
Трагикомедию о войне Мотылю с трудом удалось пробить на «Ленфильме», потому что в Москве фильм закрыли, в том числе в связи с так называемым «пятым пунктом» режиссера.
Владимир Мотыль – сын репрессированных, его отец был обвинен в «шпионаже» и погиб на Соловках, будущий режиссер жил с матерью в ссылке. Дед и бабушка Мотыля по материнской линии были сосланы, потом вернулись в родную Белоруссию и во время войны погибли в гетто… Музыку ко многим фильмам Мотыля писал его друг – прославленный ленинградский композитор Исаак Шварц, участник Великой Отечественной войны, также сын репрессированных.
Булат Окуджава, автор легшей в основу сценария повести «Будь здоров, школяр!», и Олег Даль – исполнитель главной роли – во время съемок жили в Свердловске в знаменитом «Еврейском доме», в квартире, в которой прошла значительная часть жизни Бориса Фельдмана.
Борис Фельдман:
С режиссером Владимиром Мотылем мы связаны через так называемый «квартирный вопрос». У Мотыля была квартира в Екатеринбурге, он там жил в том числе во время съемок фильма «Женя, Женечка и „катюша“» в 1967 году.
Тогда Мотыль еще не был так известен, как после «Белого солнца пустыни». В то время мой брат жил неподалеку от Мотыля и был знаком с его семьей. Адрес дома, где жил Мотыль, – Шейнкмана, 19.
(Екатеринбургский дом на улице Шейнкмана, 19, – известное здание в стиле конструктивизма с элементами неоклассицизма, которое до сих пор называют «Еврейский дом». Прим. ред.)
Он был построен еще до войны, там жили высокопоставленные представители технической интеллигенции, среди которых было немало евреев, отсюда и неофициальное название «Еврейский».
Среди его жителей, в том числе, была семья выдающегося физика-теоретика Семена Петровича Шубина (1908–1938), погибшего в ГУЛАГе).
В этом доме во время съемок фильма «Женя, Женечка и „катюша“» в квартире Мотыля жили и Олег Даль, исполнитель главной роли, и Булат Окуджава, автор повести «Будь здоров, школяр!»
А потом эту квартиру в «Еврейском доме» купила наша семья. В наследство нам достался необычный декоративный камин, который Мотыль своими силами соорудил в этой квартире.
С узорными чугунными решетками от зингеровской швейной машинки, с красивой подсветкой. Даже сняли ролик «Камин Мотыля».
Мы довольно долго там жили, эта квартира до сих пор нам принадлежит.
От автора:
Борис Фельдман в начале 1990-х переехал в Израиль, работал, активно занимался самодеятельностью, бардовской песней. Потом вернулся в Россию, а не так давно перебрался в Хайфу окончательно. Дети его тоже живут в Израиле, состоялись и в жизни, и в профессии, оба высококлассные специалисты.
Материал подготовила Елена Янкелевич.
Выражаем благодарность за помощь Юлии Фельдман. Фотографии из архива семьи Фельдманов и из открытых источников.