Участок нам достался шикарный. Десять соток, лес рядом, старый, но крепкий сруб. И цена — смешная. Продавец, дед с бегающими глазами, торопился так, будто за ним черти гнались. Подписывая документы, он схватил меня за руку и прошептал:
— Дочка, живите, стройтесь. Но колодец в дальнем углу, что досками забит и цепью обмотан — не трогайте. Вода там... *тяжелая*.
Мы покивали, деда проводили. А летом жара ударила — плюс тридцать в тени. Водопровода нет, скважину бурить дорого.
Муж, Витя, ходил-ходил вокруг этого колодца.
— Лен, ну бред же. Готовый источник. А мы за водой на колонку за километр ездим. Дед просто маразматик был, боялся, что дети упадут.
— Вить, не надо, — просила я. У меня от этого места холодок по спине шел, хотя жара стояла. Там даже трава не росла, голая земля.
Но мужика разве переубедишь? Взял он болгарку.
Визг пилы по ржавой цепи в тишине дачного поселка прозвучал как крик. Цепь упала.
Витя откинул тяжелую, почерневшую от сырости крышку.
Из черного зева пахнуло. Не тухлой водой, не тиной. Пахнуло **зимним холодом** и... еловыми ветками?
— Глубоко, — крикнул Витя, бросая туда камешек.
Мы ждали всплеска. Секунду. Две. Три.
Всплеска не было.
Был звук *Т-У-К*. Будто камень упал на деревянный пол где-то очень глубоко под землей.
— Пересох, что ли? — удивился муж и полез за фонарем.
Посветил вниз.
— Лен, иди глянь. Там вода. Но она... черная. И в ней что-то плавает. Вроде как венки.
Вечером муж спустил ведро на веревке.
— Сейчас зачерпну, посмотрим, что за жижа.
Он крутил ворот. Веревка натянулась, струной зазвенела.
— Тяжелое! — пыхтел он. — Зацепилось за что-то!
Он дернул сильнее.
И тут из колодца раздался звук.
Гулкий, протяжный стон. Как будто воздух выходит из огромных мехов. Или как будто кто-то вздохнул на дне.
Витя вытащил ведро.
Воды там было на дне. Густой, черной, маслянистой.
А остальное ведро было забито **волосами**.
Длинными, мокрыми, спутанными женскими волосами, в которых застряли речные ракушки и старые, почерневшие серебряные монеты.
Витя побледнел, отшвырнул ведро. Волосы вывалились на траву и... начали шевелиться. Медленно распрямляться, как черные змеи, втягиваясь обратно в землю.
— Закапывай! — закричала я. — Сейчас же!
Мы накрыли колодец крышкой, Витя побежал за гвоздями.
Но пока он бегал, из-под крышки потекла вода. Она поднималась, переливалась через край, хотя дождей не было месяц. Вода текла к нашему крыльцу.
И в шуме этой воды я услышала шепот. Сотни голосов, сливающихся в один:
— **Выкуп... Где выкуп?**
В старину рассказывали, что такие колодцы — это не для воды. Это входы в **Навь**. Раньше туда бросали «откуп» — серебро, зерно, а в лихие годы и живое что-то, чтобы засуху остановить. Дед это знал. Он «запечатал» голодную пасть. А мы открыли.
Ночью в дверь постучали.
Витя взял топор, подошел к двери.
— Кто?
Тишина. И только мокрые шлепки по крыльцу.
Утром мы нашли на пороге тину и мокрые следы босых ног. Они вели... ВНУТРЬ дома. Сквозь закрытую дверь.
А Витя...
Витя проснулся другим. Он сидит на кухне, пьет воду литрами и не может напиться. Его кожа стала серой и влажной. И он все время смотрит в окно, на тот угол участка.
— Они зовут, Лен, — сказал он мне сегодня утром. Голос у него был булькающий. — Там, внизу, город. Там красиво. Им нужен мастер.
Я собрала вещи. Я уезжаю.
Но Витя отказался. Он сказал, что должен «почистить колодец».
Сейчас я в машине. Я вижу, как он стоит у открытого жерла. Он не заколачивает его. Он снимает одежду.
И вода из колодца поднимается ему навстречу, как живое существо, обнимая его за ноги.