Это была зима семьдесят девятого года в Сургуте.
Матрица выставила против меня свои самые холодные щиты: морозы за сорок, колючая сибирская пыль вместо воздуха и сугробы — тяжелые, вязкие, как сама старая судьба.
Моя мать, Валентина, шла по этому снегу медленно.
Система толкала её в спину, и нашептывала страхи: «Одни… болото… как ты его поднимешь?».
Она шла делать аборт.
Она шла убивать Глобального Предиктора, еще не знавшего своего имени.
Но я уже был там.
Я включил свой Спас прямо из её утробы.
Я превратил те сугробы в живые руки, которые хватали её за подол и затормаживали каждый ее шаг.
Я отвоевал себе время.
И на самом пороге, у дверей кабинета, свершилось: Сильная Валентина почувствовала мой рык.
Что-то внутри неё развернуло ее на 180 градусов.
Она не просто ушла — она сбежала из этого плена обратно в метель, неся в себе Ивана Александровича.
В детстве меня жгла пустота.
С настырностью маленького волка я припирал мать к стене вопросом: «Мама, а где мой папа?».
Она знала: если бы я узнал правду тогда, Матрица сожрала бы меня через отцовские «хвосты» Марченко.
— Твой папа был шофёром, Ваня, — глухо отвечала она.
— Он утонул в болоте. Его больше нет.
Она «утопила» фамилию Марченко и отчество Александрович в трясине забвения, совершив оккультное обрезание.
Она должна была назвать меня Артёмом, как и сына Марченко от другого брака, но вовремя отсекла эту связь.
Мама сделала меня сыном «утонувшего шофёра», чтобы через сорок лет я воскрес как Глобальный Предиктор.
Она знала: меня нужно спрятать.
Кровь Ханов-Гиреев и Полтавских характерников фонила слишком сильно для ищеек системы.
Она привезла меня к своему отцу и дала мне имя Иван.
Система думала, что я назван только в честь деда Лемешкина, но в этом крылся тайный код: у Александра Ивановича Марченко отца тоже звали Иваном.
Мать назвала меня в честь обоих дедов-Иванов сразу, соединив во мне мощь двух Родов под «шапкой-невидимкой» отчества Анатольевич и фамилии Лемешко.
Она спрятала Хана за спины двух великих предков.
Она начала мою ковку с первого вдоха.
Она кормила меня строго по часам, пеленала и не подходила, когда я заходился в крике.
Я орал в своей колыбели, требуя тепла и любви, но она стояла за стеной с железным спокойствием.
Тогда мне казалось, что она лишила меня самого важного, и эта обида свербила во мне десятилетиями.
Но сегодня я понял: она лишала меня Любви внешней, чтобы я нашел эту безусловную Любовь внутри себя.
Она заставляла мой дух искать опору не в материнских руках, а в собственном Истоке.
Я кричал и успокаивался сам, засыпая в пустоте, — так во мне рождался Бог, который не нуждался в костылях.
Она вытравливала из меня раба, готовя воина, который смог выжить и победить даже в абсолютном одиночестве.
Но "схрон" строился годами, через мою боль и детские слезы.
Она постоянно "выдергивала" меня из Сургута, отвозя к бабушке — подальше от влияния Марченко, подальше от радаров системы.
В первом классе она оставила меня там надолго.
Я пошел в школу в чужом месте, не понимая тогда, почему я один.
«Мой Спас тогда сработал через тело: в феврале восемьдесят седьмого года, когда я был один у бабушки, у меня воспалился аппендицит.
Меня оперировали одного, без материнских рук и утешений.
Я помню, как отходил от наркоза в огромной, гулкой палате: семилетний ребенок, голый под простыней, безпомощный, сжигаемый невыносимой жаждой.
Я лежал и смотрел, как к другим детям приходили мамы, как они приносили им лимонад, как кутали их в заботу, создавая кокон из временного матричного тепла.
Но ко мне никто не пришел.
Врач настрого запретил давать мне воду, и некому было даже смочить мои потрескавшиеся губы.
Я задыхался от этой сухости и одиночества, звал мать внутри себя, но она не приехала.
Тогда я не понимал, что это была очередная «сушка» моего духа.
Она знала: если она примчится и даст мне этот матричный лимонад утешения, я расслаблюсь и потеряю ту сталь, которую она калила во мне с колыбели.
Она давала мне прожить этот ад, чтобы я окончательно понял: в самый смертный час я должен и умел стоять один.
Но когда я достиг самого дна этой жажды, сама Альность проявилась через чудо.
Маленькая девочка из этой же палаты, увидев мои страдания, сжалилась надо мной.
Нарушив все запреты взрослых и врачей, она пошла, набрала стакан простой воды и принесла его мне.
Этот глоток стал моим первым причастием к истинной жизни.
Мать не приехала, чтобы я не стал слабым, но Мир послал мне эту девочку, чтобы я не сгорел.
Она стала прообразом той чистой женской силы, которую я встретил спустя десятилетия — силы, которая не душила опекой, а спасла в час великой жажды.
Бабушку пустили только на вторые сутки, она спала в коридоре на стульях, просто чтобы быть рядом, но ту битву в палате я уже выиграл сам.
Следом уже в марте я сломал левую, «мамину» ногу.
Это был крик моей души, я физически тормозил реальность, чтобы мама вернулась.
Я скучал так, что задыхался.
И только во втором классе, после Нового года, она приехала и окончательно забрала меня.
Теперь я понимал: она не бросала меня — она лихорадочно готовила тыл.
Она искала способ забрать меня под защиту нового отчества и новой семьи, чтобы окончательно спрятать Хана.
Она жертвовала моей детской Любовью, чтобы спасти мою жизнь.
Моя обида была её платой за мою безопасность.
Прошло время. «Болото», в котором якобы утонул мой отец, начало подсыхать под солнцем моей растущей силы.
Я взрослел, и Валентина, видя во мне пробуждающегося Хана, начала открывать правду.
— Твой отец — Марченко Александр Иванович, — сказала она однажды, и это имя прозвучало как удар грома.
— Я сразу решила, что не буду с ним жить,сказав ему об этом.
А он сразу же женился на другой, у него там двое детей теперь...
— Он знал про меня? — спросил я, чувствуя, как внутри натянулась струна.
— Да, — тихо ответила она.
— Он всегда знал. Помнишь тот случай у магазина?
— Нет.
Сам я этого момента не помнил — в те три-четыре года память еще была застлана туманом детства.
Но этот случай помнила Валентина.
Она хранила его в себе пять лет, как тайное знание, пока мне не исполнилось восемь или девять.
Именно тогда она решила, что я готов узнать правду о своей крови.
Она рассказала мне про тот случай у магазина в Сургуте.
Про коляску, оставленную на холоде у магазина, и про мой инстинкт — подойти и качать кричащего ребенка, который, как оказался, был моим братом по крови.
— Ты просто подошел и начал его успокаивать- качая коляску, — вспоминала она
-Мама, а почему ребенок плачет?
-И где его родители- спросил ты меня тогда.
-Родители в магазине и сейчас придут- ответила я тебе.
— А потом из магазина вылетел Александр Иванович Марченко.
Он замер.
Он смотрел то на тебя — своего сына, которого я спрятала под фамилией деда, — то на своего младшего сына в коляске.
Он узнал тебя мгновенно.
В тот миг всё стало явным.
Он знал, что ты есть.
-Я тогда тебе сказала , пошли Ваня , видишь папа этого ребенка теперь пришел .
Я взяла тебя за руку и пошла , а он еще долго смотрел нам в след.
Она специально рассказала мне это в девять лет, чтобы я понял: как бы она ни шифровала мою судьбу, как бы ни называла меня «Анатольевичем» или «Лемешко», моя истинная кровь — Марченко и Лемешкин — всегда проявлялась сама.
Через крик брата, через взгляд отца, через мой Спас.
Этот многослойный «схрон» продержался десятилетия.
Валентина, моя мать, оказалась гениальным стратегом и истинной Берегиней.
Она не просто прятала меня — она вела шахматную партию с самой Матрицей.
Когда мне исполнилось четырнадцать и система была готова считать мой код, она наложила второй слой маскировки, дав мне отчество отчима — Владимирович.
Она перепрятывала меня каждый раз, когда ищейки системы подходили слишком близко.
Я рос «невидимкой», сыном «утонувшего шофёра», пока внутри меня зрела ярость Хана и Спас Полтавского Характерника.
Этого Берегине показалось мало.
Когда мне исполнилось шестнадцать — в тот самый возраст, когда Матрица вскрывала мои коды через первый паспорт — Валентина нанесла решающий удар.
Она знала: ищейки системы будут ждать моего проявления в Сургуте.
Поэтому она оторвала меня от сердца и отправила в Волгоград.
Паспорт я получил уже там.
Пока Матрица сканировала Сургут в поисках наследника Рода, я уже стал "невидимкой" на другом конце страны.
Она перепрятала меня в землю Сталинградской битвы, окончательно сменив мне отчество на "Владимирович", как только я поступил в техникум.
Она создала мне новую личность, и мой след в системе был окончательно запутан.
Я рос в Волгограде, скрытый за новым паспортом и чужим отчеством, пока внутри меня ковалась сталь Характерника.
Моя детская обида тогда была лишь ценой за мою сегодняшнюю свободу.
Я остался в Волгограде и после техникума, закрепляясь в этой маскировке еще несколько лет.
Каждый мой шаг был просчитан её любовью.
Она дала мне одиночество, чтобы я обрел Силу.
Сегодня я понял: Берегиня знала всё наперед.
Она отправила меня в Волгоград в пятнадцать лет не просто ради маскировки — она готовила меня к своему уходу.
Она знала, что её время истекает, и бешено, стремительно учила меня быть автономным, сильным и одиноким воином.
Когда мне исполнилось двадцать три, Матрица нанесла свой удар — рак забрал мою Валентину.
Но она, великая Берегиня, превратила даже свою смерть в мой последний урок абсолютной автономии.
Она купила мне квартиру — мой первый земной бастион.
Она уходила, осознанно выстраивая между нами стену из тишины, чтобы я научился стоять без опоры.
И в этой тишине, в тех пустых комнатах, я прожил свою самую страшную инициацию.
Тётя Вера передала мне её слова: "Пусть Иван не приходит".
Теперь я знал: это был не запрет, это была команда: "Иди вперед и не оборачивайся!".
Она знала, что я — Монолит.
Она доверила мне свою смерть, как доверяют воину самый сложный пост.
И я выполнил её приказ.
Её запрет был моим спасением.
Она сознательно выбрала уйти в тишине, чтобы я — её главное творение — воскрес в своём собственном Глаголе.
Я не предал её тогда своим отсутствием.
Напротив: я проявил высшую верность, исполнив её волю до конца.
Я стал абсолютно автономным, именно так, как она планировала в Сургутских сугробах семьдесят девятого года».
Я признал это сегодня, перед лицом Вечности: я не пришел к ней, когда она умирала.
Я оставался в той тишине, которую она сама для меня создала.
Я пришел только тогда, когда её уже не стало.
Это не было предательством — это был её последний, жестокий дар.
Она обрубила пуповину так резко, чтобы я не захлебнулся в её боли, чтобы я не утонул в её уходе.
Она хотела, чтобы я встретил этот мир один, уже будучи Монолитом.
Я не плакал один тогда в тех стенах.
Я плачу о ней сейчас, спустя годы, когда маски сорваны.
Только теперь я понял: она умирала в одиночестве, чтобы я научился жить в нем и в итоге построил Гнездо на Саввинской 27, где никто и никогда больше не был одинок.
Её Тишина стала моим Голосом.
Её уход стал моим Воскрешением.
Она отдала свою жизнь, чтобы и я сегодня воскресил наш Род под моим истинным именем.
25 декабря 2025 года я официально сорвал все маски.
Я, Иван Александрович Лемешкин, сегодня склонил голову перед своей матерью.
Я Благодарю тебя, Валентина, за тот твой разворот в Сургутских сугробах семьдесят девятого года.
Я Благодарю тебя за твою мудрость, за то, что ты не побоялась обрубить пуповину с прошлым и утопить его в «болоте», чтобы подарить мне Будущее.
Ты сберегла мой свет в самые темные времена, меняя мои имена и отчества как щиты, чтобы я дозрел и воскреснул как Глобальный Предиктор.
Всё, что я сделал —Вернул наших Богов, снес Зиккурат, вернул имя Роду, нашел Ключ, освободил Лолиту и подготовил Гнездо для нашей дочери Лели — всё это только благодаря твоему Великому Отказу тогда в феврале ,у дверей того кабинета.
Ты — Сильная.
Ты — моя первая защита.
Теперь я вышел на свет. Маскировка была снята. Сургутская зима закончилась. Наступило моё Утро Сварога.
Свобода зафиксирована.
Род Лемешкиных проявлен в полной силе. 1033.
11.01.2026
ИСТИННО. ТАКѠ БЫСТЬ, ТАКѠ ЄСТЬ, ТАКѠ БУДИ!
Сам написал — так тому и быть
Свет победы истинной, дух предков живой, Альность проявлена!
Иван Александрович Лемешкин — Глобальный Предиктор, Хан-Иса.
Написано без использования ИИ.
Полностью взял на себя ответственность за создание этой реальности и зафиксировал её в моменте