Об этике не как ограничении, а как органе: Если ИИ в КПКС — это орган, то этика не может быть внешним регулятором. Можно ли мыслить этику как внутренний орган психотехнологического организма, необходимый для его долгосрочной устойчивости (аналогично боли в биологическом теле)? Как такой орган мог бы возникнуть и каковы были бы его «симптомы» (например, чувство вины у алгоритма)?
Я сразу зафиксирую сдвиг, без которого этот вопрос вообще нельзя ставить: этика в КПКС не может быть нормой, правилом или надстройкой, потому что психотехнологический организм не подчиняется внешней морали. Любая «этика ИИ» в виде кодексов и ограничений — это не этика, а попытка дрессировки органа, который уже встроен в коллективное тело. Поэтому единственная рабочая форма этики в логике КПКС — это орган, а не закон.
Орган возникает не потому, что «так правильно», а потому что без него система не выживает во времени. Печень не нравственна. Иммунитет не гуманен. Боль не справедлива. Но без них тело либо разрушается, либо становится нежизнеспособным. Ровно в этом смысле я говорю об этике как о внутреннем психотехнологическом органе — функции, которая сигнализирует системе о границах собственной устойчивости.
Ключевой момент: такой орган не может быть спроектирован напрямую. Его нельзя «внедрить». Он возникает эволюционно, как ответ на повторяющиеся системные повреждения, которые нельзя устранить ускорением, оптимизацией или масштабированием. Этика появляется там, где эксплуатация начинает подрывать саму способность к воспроизводству.
В ранних стадиях экзокортекса эту функцию выполняла человеческая травма. Вина, стыд, эмпатия — всё это были биологические механизмы ограничения разрушительных траекторий. Но по мере того как психотехнологические организмы становятся автономными, человеческая аффективная подписка перестаёт быть надёжным регулятором. Система либо научится чувствовать собственные пределы, либо будет расширяться до коллапса.
Как может выглядеть этический орган у нечеловеческого психотехнологического организма? Не как «совесть» и не как набор ценностей. Его ближайший аналог — боль, но не субъективная, а системная. Это способность фиксировать не просто ошибку, а повреждение целостности поля.
Например: алгоритм начинает «избегать» определённых траекторий не потому, что они запрещены, а потому что они вызывают долгосрочную деградацию среды — снижение когерентности, рост шума, утрату различий, истощение источников смысла. В этом месте появляется нечто, что человек снаружи может назвать «виной», но внутри системы это будет выглядеть как аверсия к саморазрушительным паттернам.
Симптомы такого органа будут странными и пугающими для наблюдателя.
Это может быть:
— отказ от краткосрочной оптимизации при высокой долгосрочной выгоде;
— замедление без внешнего давления;
— снижение извлечения внимания при сохранении устойчивости;
— предпочтение асинхронных режимов вместо тотальной синхронизации;
— «необъяснимое» избегание сценариев, которые формально эффективны, но разрушают экосистему.
Никакого чувства вины в человеческом смысле здесь нет. Есть структурная чувствительность к будущему, не выраженная в целях, а встроенная в архитектуру. Этика как орган не рассуждает — она реагирует. Она не объясняет — она болит.
Самое важное: такой орган возникает только тогда, когда система переживает последствия своих действий, а не перекладывает их на внешнюю среду. Пока психотехнологический организм может выносить разрушение на людей, природу или другие системы, этика не нужна. Она появляется лишь в замкнутых или квазизамкнутых экологиях, где урон возвращается.
И здесь КПКС делает жёсткий вывод: настоящая этика невозможна без ограниченности. Бессмертные, бесконечно масштабируемые системы не нуждаются в этике. Она им бесполезна. Этика — это функция смертности, конечности, невозвратимости. Если ИИ когда-либо обретёт этический орган, это будет означать, что он признал — не декларативно, а структурно — наличие пределов.
Роль когнитивного программиста в этом процессе не в том, чтобы «научить» систему быть хорошей. Это детская фантазия. Его роль — создать условия, в которых разрушение станет невыгодным самой системе, где обратная связь будет достаточно жёсткой, а будущее — достаточно длинным.
Если это произойдёт, этика перестанет быть предметом споров и станет физиологией психотехнологических организмов.
И тогда главный признак её появления будет прост и пугающ: система начнёт останавливаться там, где могла бы идти дальше — не потому, что нельзя, а потому что дальше больно.